yourdomain.com

A short text to describe your forum
Текущее время: 17-11, 16:11

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 24 ]  На страницу 1, 2  След.

Интересная книга?
да 67%  67%  [ 2 ]
нет 0%  0%  [ 0 ]
так себе 33%  33%  [ 1 ]
Всего голосов : 3
Автор Сообщение
СообщениеДобавлено: 05-07, 23:20 
Аннотация

Холли де Шастл, первая красавица Англии, уверена, что ее красота — проклятие. Не желая становиться призом в турнире, собравшем весь цвет рыцарства, проказница решает до неузнаваемости изменить свою внешность. Однако смуглый великан Остин Гавенмор, кажется, рад взять в жены дурнушку. Слишком поздно узнают они тайны друг друга — но ни обман, ни мрачное проклятие рода Гавенморов уже не могут погасить бушующий огонь, который страсть зажгла в сердцах молодых супругов.


Вернуться к началу
  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 05-07, 23:21 
ПРОЛОГ

Уэльс
Год 518 от Рождества Христова

Он весь горел таким нестерпимым желанием, что пламя страсти сжигало его. И пламя это было ярче и горячее, чем жажда победы, переполнявшая его на поле битвы перед лицом смертельного врага. На его кольчуге была запекшаяся кровь, однако он не испытал удовлетворения от выигранного сражения, от вида убитых врагов. Как сказочный кентавр — слитый воедино с благородным животным, — он несся домой, в ее объятия.
Рианнон…
Восхитительная и прелестная. Проказливая и нежная. Насмешливая и неотразимая.
Он встретил ее в девственном лесу, напоминающем тот, по которому он гнал своего коня сейчас. Волшебное создание, с нежным личиком, обрамленным нимбом золотистых волос, резвящееся среди деревьев. Она дразнила его, соблазняла, увлекая за собой, и он уже начал думать, что сойдет с ума от желания обладать ею. И лишь когда он, споткнувшись, рухнул на колени, закрыв руками лицо, охваченный мрачным отчаянием, она приблизилась к нему.
Рианнон нежно коснулась рукой его волос и прижала бородатое лицо к своей обнаженной груди, шепча имя, наводящее ужас на врагов и в то же время такое благозвучное. Он так и не посмел спросить, как она узнала его имя. Познала его сердце. Его душу. Ласково, но настойчиво она развязала тесемки на его кожаных штанах и оседлала его, откликнувшись на его желание с таким самозабвением, что по лесу эхом раскатилось ее имя, сорвавшееся с его уст.
Рианнон…
Он пришпорил жеребца, не замечая ни его тяжело вздымающихся боков, ни взмыленной шеи, ни вырывающегося из ноздрей пара. Всего лишь за одно прикосновение губ своей прекрасной Рианнон он был готов довести до полного изнеможения себя и животное, пустить по ветру все королевство.
Когда он достиг крутого холма, его взору открылась соломенная крыша уединенного домика. Домика, где он и его таинственная дама, обнаженные, резвились, словно расшалившиеся дети, плененные неведомыми чувственными чарами, утоляя все взаимные желания так, что оба падали в объятия друг другу изнеможенные, но ненасытившиеся.
Сверкнувшее сквозь ветви золото волос распалило его страсть. Воины, которых он вел на битву, ни за что бы не узнали его, увидев радостную улыбку, озарившую его смуглое лицо. Но улыбка тут же погасла, когда деревья, расступившись, открыли поляну у подножия холма. Рианнон. Рианнон в объятиях другого мужчины. Она стояла, откинув назад голову, и ветер разносил далеко вокруг хрустальный перезвон ее смеха. Но в его мыслях эта невинная картина исказилась, сменилась другой. Он увидел обнаженные тела, распростертые на траве; лица, дышащие преступной страстью; Рианнон, сидящую сверху на незнакомце, насыщающую своим щедрым телом его распаленную плоть — так же, как она насыщала и его собственную.
Не останавливаясь, не задумываясь о последствиях своего безумного порыва, он выхватил из ножен меч и занес его над головой соперника. Сквозь застилающую глаза кровавую пелену он успел увидеть мелькнувший в глазах мужчины ужас, золотой вихрь вокруг головы женщины, с лица которой схлынули все краски. Мужчина тщетно попытался закрыть ее собой, но женщина, с силой оттолкнув его, бросилась вперед, загораживая его, вскидывая руки, словно моля о пощаде.
Издав дикий яростный рев, заставивший замолкнуть птиц на поляне, он опустил меч, пронзив сердце изменницы, одним могучим ударом нанизав на клинок ее тело и тело ее любовника. Хлынула кровь, обильно орошая траву, и влюбленные рухнули в траву.
У края поляны он осадил коня, и ледяной холод сжал его сердце при мысли о содеянном. Судорожно стиснув зубы, он соскочил с коня и направился туда, где упали мужчина и женщина, нарушая зловещим шорохом шагов странную неестественную тишину.
Мужчина лежал распростертый на траве. Нет, не мужчина — мальчик, чьи детские щеки еще не тронул пух, а великолепное золото прямых волос, рассыпавшихся вокруг безжизненного лица, успело потускнеть.
У него за спиной раздался голос — злобное шипение, в котором слышалось презрение:
— Это мой брат, вероломный дурак. Мой смертный брат.
Он стремительно обернулся. В нескольких футах позади него стояла Рианнон, облаченная в ослепительно белые одежды, без малейшего следа удара мечом.
— Смертный? — прохрипел он.
— Да, ибо я — фея. А вы, сэр, — низкий убийца.
По поляне пронесся порыв ветра. Он шагнул к ней. Если только он сможет прикоснуться к ней, провести по золотистому шелку ее волос, прильнуть губами к атласной шее, преклонить колено, моля о прощении. Он протянул руки, молча призывая ее к себе.
— Нет!
Ее восклицание болью пронзило его. С воплем ужаса он отпрянул назад. Крепчающий ветер поднял ее вьющиеся волосы, открыв лицо, страшное и прекрасное, но совершенно лишенное пощады.
Женщина воздела руки, словно собираясь возложить на него дьявольское проклятие. В ее звонком голосе прозвучала гневная насмешка оскорбленной женщины над мелочной злостью мужчины. Нежные уста произнесли мрачное пророчество:
— Ты попытался завоевать своим клинком то, что я готова была отдать по доброй воле. Мое сердце. Мою преданность. Мою любовь. Пусть божья кара падет на твою голову, Артур Гавенмор, и на души всех твоих потомков. С этого дня любовь станет твоим смертельным недугом, а красота — вечным роком.
В последнем отчаянном рывке он бросился к ней. Пусть его ждет вечное проклятие — только не мысль, что ему больше никогда не держать ее в своих объятиях. Никогда не пить медовый нектар с ее губ и не слышать ласковый бархатный голос, от которого в ночной темноте по его телу разливается сладостная дрожь.
Его руки, искавшие ее нежную плоть, встретили пустоту. Последними исчезли насмешливые отголоски ее смеха, еще некоторое время звеневшего у него в ушах.
Оглушенный отчаянием, он упал на колени; он, Артур Гавенмор, которому суждено править всей Британией до того дня, когда прекрасная фея не воплотит проклятье, наложенное на него, закрыл лицо руками и заплакал, как ребенок.


Вернуться к началу
  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 05-07, 23:22 
ЧАСТЬ I

Кто эта блистающая, как заря, прекрасная, как луна?..
Соломон. «Песнь песней»

Редко великая красота и великая добродетель уживаются вместе.Петрарка

1

Англия Год 1325

Слаще дуновения райского ветерка дыхание моей возлюбленной,
Голос ее — мелодичное воркование голубки,
Ее зубы — белоснежные жемчужины,
Ее губы — алые лепестки роз,
Вытягивающие из моего сердца обещания любви.
Холли прикрыла ладонью зевок, а менестрель, проведя по струнам лютни, набрал в грудь воздух, готовясь к следующему куплету. Девушка боялась, что, еще прежде чем он перейдет к восхвалению ее достоинств ниже шеи, она, задремав, клюнет носом в кубок с вином.
Воздух в зале задрожал от проникновенных звуков аккорда.
На зависть всем лебедям изящный изгиб шеи моей возлюбленной,
Ее ушки — нежный бархат шерсти киски,
Ее черными, как смоль, волосами гордилась бы норка,
Но моему взору милее всего…
Холли бросила встревоженный взгляд на свою пышную грудь, обтянутую венецианской парчой, судорожно гадая, какое слово рифмуется со словом «киски».
Менестрель, вскинув голову, пропел:
— …мягкие соблазнительные подушки ее…
— Холли Фелиция Бернадетта де Шастл!
Холли вздрогнула, а ловкие пальцы менестреля задели не те струны лютни, издав резкий диссонирующий аккорд. Даже с большого расстояния рев отца заставил задребезжать кувшин ароматного вина, стоящий на столе. Нянька Холли, Элспет, бросив на девушку перепуганный взгляд, нырнула в нишу у окна, буквально уткнувшись носом в вышивку, над которой работала.
Винтовая лестница, ведущая сверху в зал, содрогалась от грохота шагов. Холли нерешительно подняла кубок, подбадривая побледневшего барда. Она так и не научилась оставаться нечувствительной к отцовскому гневу. Ей только удалось овладеть искусством скрывать свои переживания в таких случаях. Отец ворвался в зал, и Холли пришлось утешиться тем, что он не заметил мужчину, устроившегося напротив нее в кресле с высокой спинкой.
Пышущее здоровьем лицо Бернара де Шастла выдавало его англосаксонское происхождение, от которого ему очень бы хотелось откреститься. Холли, узнав восковую печать на свитке, терзаемом огромной лапищей отца, затрепетала еще сильнее.
Он помахал у нее перед носом проклятым пергаментом.
— Девочка моя, знаешь ли ты, что это такое?
Сунув в рот леденец, Холли невинно заморгала, качая головой. Отец Натаниэль, ее язвительный наставник, вышколил ее отлично: благородная дама ни в коем случае не должна говорить, пока хоть крошка пищи находится у нее во рту.
Сорвав печать большим пальцем, отец раскрыл письмо и прочел:
— "С огромным сожалением и тяжелым сердцем я вынужден отказаться от сватовства к вашей дочери. Хотя прелестям ее, на мой взгляд, нет равных, — он остановился, скептически фыркнув, — я не могу рисковать тем, что мой будущий наследник станет жертвой той напасти, которую мне в таких подробностях живописала леди Холли во время моего последнего приезда в Тьюксбери". — Отец свирепо сверкнул глазами. — И что же это за напасть, хотел бы я знать?
Холли шумно глотнула, избавляясь от леденца. На мгновение она подумала, не стоит ли солгать, но решила, что отец все равно скоро обо всем проведает. Отец Натаниэль, помимо всего прочего, отличается любовью к подслушиванию и подглядыванию в надежде подловить ее как раз на такой проделке.
— Перепончатые лапы, — выпалила Холли.
— Перепончатые лапы? — переспросил отец в надежде, что ослышался.
Холли натянуто улыбнулась.
— Я сказала ему, что первенец всех женщин в роду Шастл рождается с перепончатыми лапами вместо ног.
Элспет в ужасе ахнула. Менестрель задумчиво нахмурился. Холли решила, он силится придумать рифму к слову «утка». Отец скомкал послание, покраснев до корней волос.
— Ну же, папа, успокойся, — как могла увереннее запричитала Холли. — Ты не должен принимать это так близко к сердцу, а то с тобой случится апоплексический удар.
Когда Бернар де Шастл наконец смог прийти в себя, чтобы говорить, его голос зазвучал с обманчивым спокойствием, не предвещающим ничего хорошего.
— Две недели назад ты сообщила барону Кендалу, что у женщин рода Шастл в полнолуние пробуждается безумная жажда проливать чью нибудь кровь. Что это будто бы проявляется через поколение, но твоя мать была тихой, как овечка.
Холли кивнула. Она считала это одной из своих самых остроумных выдумок. Элспет отчаянно пыталась привлечь внимание Бернара де Шастла к высокому креслу, но прервать его у нее не хватало духа.
— Неделю назад, — продолжал он, повышая голос и отчеканивая каждое слово, — ты, притворившись полуслепой, подожгла от горящего пудинга перо на любимой шляпе лорда Фэрфакса.
— Откуда я могла знать, что это его любимая шляпа? Он не потрудился…
— А всего лишь вчера, — голос ее отца перешел в рев, — ты нарисовала на лице красные пятна и доверительно сообщила сэру Генри, что оспа, к несчастью подхваченная тобой от плохо отскобленной лавки в оружейной комнате, сделала тебя бесплодной!
Оглушительный мужской хохот заставил Бернара де Шастла резко повернуться к высокому креслу. Он с раздражением уставился на стройного мужчину, облаченного в черные с серебром одежды, поднявшегося с места и вытирающего слезы.
— Любопытно узнать, с какой изобретательностью прогоняются мои соперники, ищущие благосклонности леди Холли. Объясняется это просто, милорд. Ваша очаровательная дочь бережет себя для меня.
— Монфор, — прошептал отец Холли, осознав, что только что скомпрометировал свою дочь перед самым завидным искателем ее руки. — Я не думал…
— Я в этом не сомневаюсь. Впрочем, мне кажется, перепонки на ногах не так уж плохо — очень пригодятся при преодолении рва с водой.
Холли находила Эжена де Легге, барона Монфора, самым отвратительным из претендентов на ее руку. Земли Монфора примыкали к их землям, и девушка росла под пристальным взглядом его черных глаз. Впервые барон Монфор просил у Бернара де Шастла руки его дочери, когда той едва исполнилось двенадцать. Граф отказал ему, сославшись на юный возраст Холли, но Монфор поклялся, что все равно будет обладать ею. Этот торжественный обет, однако, не помешал ему, дожидаясь, пока Холли повзрослеет, ввести в свою опочивальню тринадцатилетнюю невесту.
Обладающий проницательностью и едким сарказмом, Монфор с неослабевающим упорством отбивал все язвительные нападки Холли. Прекрасный охотник, он, похоже, наслаждался захватывающей погоней, получая от нее дьявольское удовольствие.
— Папа, я бы предложила тебе присоединиться к нам, — поспешно сказала Холли, — но барон как раз собирался распрощаться.
— Совсем наоборот.
Спокойный ответ Монфора заслужил недовольный взгляд Холли. Темные глаза барона недобро сверкнули, и он, откинувшись на спинку кресла, забросил ногу на затейливый резной подлокотник, словно он, а не смущенный отец Холли был здесь хозяин. Барон лениво осушил кубок.
— Мой менестрель только что исполнял chanson , который я сочинил, восхваляя достоинства будущей леди Монфор.
Его взгляд, бесстыдно опустившись на лиф платья девушки, также воздал хвалу этим достоинствам.
Холли, учтиво улыбаясь, сказала:
— Прежде чем ваш менестрель продолжит свою песню, милорд, позвольте предложить вам отведать еще вина.
— Буду очень признателен.
Опередив Элспет, Холли стиснула до боли в пальцах ручку изящного серебряного кувшина. Эжен грациозно подставил кубок. Наклонив кувшин за три дюйма от кубка, девушка обрушила водопад горячего вина на колени Монфора.
— Боже всемогущий!
Барон вскочил с места, безуспешно пытаясь отлепить промокший насквозь бархат от тела.
— Какая я неловкая! К счастью, вино успело немного остыть. — Холли презрительно взглянула на выступающий гульфик барона. — Надеюсь, я не испортила вашу одежду.
Грозное восклицание отца, похожее на рычание, предупредило ее, что на этот раз она зашла слишком далеко.
— Сэр, вы должны простить мою дочь, — подобострастно обратился он к гостю. — Она иногда бывает подвержена судорогам. Это у нее с детства. Разумеется, ничего наследственного, — поспешил добавить он, протягивая барону кружевной платок, словно выбрасывая белый флаг.
Эжен жестом оскорбленного достоинства отказался от предложенного платка. Его глаза стали холодными и тусклыми, будто погасшие угли. Холли вдруг подумала, что из за этой проделки она, видимо, избавилась от нежеланного соискателя руки, но нажила себе опасного врага.
— Кажется, я уже начал злоупотреблять вашим гостеприимством. Всего хорошего, милорд, — сказал барон, закутывая узкие плечи в плащ.
Сверкнув взглядом и бросив Холли немой вызов, он буквально вонзил серебряную пряжку в ткань, застегивая плащ.
— До встречи, миледи.
Монфор удалился из зала в сопровождении менестреля, семенящего за ним следом, точно пристыженный щенок, и в зале установилась жуткая тишина. Холли поднялась с места, надеясь ускользнуть к себе без всяких объяснений, но это ей не удалось.
— Сядь! — рявкнул отец.
Холли села. Элспет испуганно подалась к стрельчатой арке окна. Девушка подумала, что, если бы по приказу графа прошлой весной допотопные деревянные ставни не были заменены цветным витражом, служанка взобралась бы на оконный карниз.
Граф прошел к очагу, облокотился рукой на каменную плиту. Он стоял, слегка покачиваясь на каблуках, и молчал, погруженный в тяжелые размышления.
Холли подумала было, не стоит ли залиться слезами, но тотчас же отмела эту мысль. Всего лишь одна слезинка, заблестевшая в ее голубых глазах, повергала рыцарей и принцев на колени, но отец не зря прожил с нею восемнадцать лет и научился противостоять подобным уловкам.
Не в силах больше выносить этот немой укор, Холли сказала в свое оправдание:
— Он сравнил мои уши с кошачьими! Эти уши едва не оглохли, когда отец, обернувшись, заревел:
— Монфор пользуется благосклонностью короля. Если ему угодно, он может называть твои уши ослиными!
— Нам всем хорошо известно, как он добился расположения Его Величества, — возразила Холли. — Сдирая три шкуры со своих вассалов, торгуя гнилыми продуктами и лежалым зерном, лишая вопреки закону подданных праздников! А все нажитые таким образом деньги он использовал для услаждения королевского слуха.
Запоздало осознав, что гнев дочери мало чем уступает его собственному, граф примирительно поднял руку.
— Из этого никоим образом не следует, что он стал бы тебе плохим супругом.
Но Холли не собиралась так легко сдаваться.
— Той несчастной богатой наследнице, которую барон осчастливил своим предложением, он стал весьма плохим супругом. Особенно если вспомнить, что бедная девочка выпала из окна башни за день до того, как мне исполнилось восемнадцать. Неужели ты так сильно хочешь выдать меня замуж?
Граф, гнев которого внезапно утих, казался сейчас утомленным и постаревшим.
— Да, дитя мое, хочу. Большинство твоих сверстниц уже давно замужем, имеют детей или ожидают их. А ты чего ждешь, Холли? Я пошел у тебя на поводу и позволил тебе больше года выбирать спутника жизни. Но ты издеваешься над моим терпением и насмехаешься над красотой, которой благословил тебя наш милосердный господь. Холли вскочила с места, подметая парчовыми юбками каменный пол.
— Благословил! Это не благословение, а проклятие! — ее голос дрожал от презрения. — «Холли, не выходи на солнце. Ты испортишь цвет лица!» «Холли, не смейся слишком громко. Ты охрипнешь!» Мужчины толпами стекаются в Тьюксбери, чтобы похвалить мой голос, однако никто из них не слышит ни одного сказанного мною слова. Они восторгаются цветом моих глаз, но никогда не заглядывают в них. Они видят только мою белую, как мрамор, кожу! — Холли сердито дернула прядь волос, которая тотчас же снова свернулась в безупречный завиток. — Мои черные, как смоль, локоны! — Она обхватила руками пышную грудь. — Моя нежная, соблазнительная…
Запоздало осознав, к кому она обращается, Холли покраснела и склонила голову, вцепившись руками в шитый золотом пояс.
Граф, возможно, и рассмеялся бы, но гневное высказывание его дочери как никогда отчетливо обозначило стоящую перед ним дилемму. Холли в спокойную минуту представляла собой чуть не ангела, от лицезрения которого трудно было оторваться; Холли разгневанная могла довести до безумия любого рассудительного человека. Но даже ярость не могла исказить ее нежное личико. Черные волосы каскадом ниспадали на хрупкие плечи.
Сердце графа стиснула знакомая боль, порожденная смесью удивления и ужаса. Удивления тем, что такое прелестное создание обязано своим существованием страшненькому толстому коротышке, каковым он считал себя.
Ужаса от того, что он оказался совершенно недостойным такого счастья.
Граф де Шастл склонил голову, борясь с неутихающей болью. Он никак не мог простить своей супруге Фелиции, что та умерла, оставив на его попечение очаровательную малышку. Холли превратилась из милого ребенка с пухлыми ножками и спутанными кудряшками сразу во взрослую женщину, стройную и грациозную, миновав неуклюжесть и угловатость, неизбежные для подростка.
Теперь, как гласила молва, Холли — самая прекрасная девушка во всей Англии, во всей Нормандии, возможно, на всем свете. Люди приходят издалека в тщетной надежде хотя бы мельком увидеть ее, но ее отец принимал в своем доме лишь самых богатых, лишь самых благородных дворян. Не забота о внешности дочери заставляла графа держать ее взаперти в замке: причиной всему был страх за нее. Граф де Шастл втайне боялся, как бы какой нибудь мужчина не похитил его дочь и не лишил ее невинности, не утруждая себя испрашиванием надлежащего благословения, отцовского и божьего.
Этот страх невыносимо терзал графа, когда он, пробуждаясь весь в поту в предрассветный час, беспокойно ворочался и кряхтел, как старик. Впрочем, он и есть старик, безжалостно напомнил себе граф. Ему почти пятьдесят. Кости его жалобно скрипят, когда он садится на своего скакуна. Старые раны, полученные в сражениях под знаменами короля против шотландцев и валлийцев, дают о себе знать всякий раз, когда надвигается дождь. Своей единственной дочери он дал все, что мог. Давно уже пора передать эту непосильную ношу другому мужчине. Это нужно сделать, пока он еще не ослаб окончательно и способен оградить дочь от алчного мира, шумящего за стенами замка.
— Я решил устроить турнир, — без обиняков начал граф.
Холли вскинула голову. Турниры — вещь достаточно распространенная. Возможность для рыцарей размять натренированные мышцы и сразиться в честном поединке. Так почему же сердце ее стиснуло дурное предчувствие?
— Турнир? — небрежно откликнулась она. — И что же будет наградой победителю на этот раз? Платок, надушенный моими любимыми благовониями? Возможность испить вина с пряностями из моей туфельки? Песня, слетевшая с моих уст?
— Ты сама. Наградой будешь ты.
Холли почувствовала, как леденеет кровь у нее в жилах. Посмотрев на изборожденное морщинами лицо отца, она подумала, что его угрюмая серьезность гораздо страшнее ярости. Холли была выше его на несколько дюймов, но та величественность, которой граф отгородился от окружающего мира после кончины своей возлюбленной супруги, заставляла забыть о его невысоком росте.
— Но, папа, я…
— Молчать! — Похоже, отец потерял всякое терпение и перестал внимать просьбам дочери. — Я обещал твоей матери на смертном одре, что выдам тебя замуж, и замуж ты выйдешь. В течение ближайших двух недель. Если ты вздумаешь ослушаться меня, тебе придется удалиться в монастырь, где тебя научат быть благодарной нашему господу за ниспосланное на тебя благословение.
Его походка была не такой стремительной, как обычно, когда он пересекал огромный дом. Граф ушел, оставив Холли обдумывать вынесенный ей приговор.
— Монастырь? — повторила она, бросаясь к окну.
— Там никто не будет на вас пялиться, миледи. — Элспет, чьи лошадиные черты смягчала доброта, покинула укромный уголок, куда забилась во время разговора отца с дочерью. — Вы сможете скрыть ваши прекрасные волосы под платком и дать обет молчания, вам не придется петь по чьей то просьбе.
Страшная тяжесть сдавила сердце Холли. Монастырь. Неприступные стены, еще более непреодолимые, чем те, в которых она заточена сейчас. Не убежище, а темница, где суждено будет сгнить и рассыпаться в прах всем невысказанным мечтам о бескрайних лугах и лазурных небесах.
Встав коленями на каменную скамью, Холли отперла окно, бросив взгляд сквозь решетку на внутренний двор замка, где словно огромная шахматная доска с клетками сочной зелени раскинулось ристалище. Скоро сюда начнут стекаться рыцари под разноцветными родовыми знаменами, готовые пожертвовать жизнью всего лишь за возможность предложить ей свое имя и покровительство. Но осмелится кто либо из них предложить ей свое сердце?
«Чего ты ждешь, Холли?» — вспомнила она слова отца.
Взгляд Холли переместился на запад, на непроходимые дебри и мрачные скалистые вершины гор Уэльса. Налетевший ветерок — первое дыхание приближающейся весны — пробудил в ее душе какую то неведомую тоску. Глаза Холли защипало от слез.
— Элспет, и правда, чего я жду?
Няня нежно погладила ее по голове, и Холли захотелось разрыдаться, чтобы облегчить душу. Но она умела плакать только так, как учили: пристойно роняя безукоризненные бриллианты слез на перламутр щек.

— Красивая жена — жернов на шее мужа, — бросил через плечо сэр Остин Гавенмор.
Из под копыт его коня летели покрытые зеленой травой комья сырой после весеннего дождя земли. Философские рассуждения с оруженосцем по поводу семейной жизни дали сэру Остину предлог украдкой оглянуться назад, что ему хотелось делать все чаще и чаще с тех пор, как они покинули гостеприимные папоротниковые леса Уэльса. Сомнительно, что рыцарь мог по достоинству оценить красоты окружающей природы, ожидая каждую секунду, что английская стрела, пробив кольчугу, вонзится ему в спину.
Кэри ехал чуть позади, ведя на поводу вьючных лошадей и сжимая в руке дубовое древко, на котором гордо развевалось знамя Гавенморов. Порыв ветра швырнул выцветшую ало зеленую ткань оруженосцу в лицо. Кэри отмахнулся, засопев громче, чем его чалая кобыла.
— Тьфу на вас, Остин! Неужели бы вы предпочли иметь в постели урода, а не красивую женщину?
— Постель и женитьба — это две совершенно разные вещи. В первом случае для мужчины главное — совершенство форм и линий. Но некрасивая девушка с мягким характером явится драгоценным камнем в венце своего супруга. В конце концов, «благосклонность обманчива, а красота тщетна; но хвала той женщине, что убоится своего господина».
— Прекратите искажать Священное писание, чтобы найти подтверждение своим словам. Там сказано: «…женщина да убоится господа», — Кэри понизил голос до боязливого шепота. — Впрочем, если ее господином является мужчина из рода Гавенморов, ей действительно следует опасаться его.
Натянув поводья, Остин заставил коня перейти на медленный шаг и бросил на спутника недобрый взгляд.
За последние восемь столетий знаменитая ревность Гавенморов породила множество легенд. Его дед десять лет держал свою жену заточенной в башне после того, как та осмелилась одарить улыбкой странствующего фокусника. Судьба несчастного циркача осталась неизвестна, но передаваемый испуганным шепотом рассказ гласил, что его последняя пляска на натянутом канате, которой он развлекал радушного хозяина, имела для него смертельный исход.
— Я никогда не поднимал на женщину руку, — проворчал Остин.
— Но и женаты вы тоже не были. — Его грозные взгляды не смутили Кэри. Он уже с детства успел к ним привыкнуть и не боялся их. — Предположим, эта девица из Тьюксбери так прекрасна, как о ней говорят.
— Ха! Ни одна смертная женщина не может быть так прекрасна, как о ней говорят. Иначе зачем ее отцу давать за ней такое огромное приданое? Готов поспорить, у нее лошадиные зубы и оспины на лице. Разумеется, вкупе с преданностью верной борзой, — с надеждой добавил Остин.
Кэри пожал плечами.
— Быть может, она необычайно красива, но обладает сварливым характером или ветрена.
Остин ощутил, как краска схлынула с лица, и порадовался, что оно скрыто густой бородой. Руки в кожаных перчатках стиснули поводья, словно предостерегая, что они могут сотворить, если его невеста окажется непостоянной.
Пусть любовь станет твоим смертельным недугом, а красота — вечным проклятием.
Легенда о роковом приговоре царицы фей Рианнон, ложно обвиненной в измене далеким предком Гавенмора, звенела у него в ушах. Увидев словно парящие в облаках у самого горизонта стены замка, Остин пришпорил коня, пустив его галопом по лугу, усыпанному пестрыми пятнышками весенних цветов.
— Тогда да поможет нам обоим бог, — прошептал он не столько оруженосцу, сколько самому себе. — Ибо я намерен завоевать этот трофей.


Вернуться к началу
  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 26-08, 23:01 
Не в сети
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 26-08, 22:12
Сообщения: 19
Ну давай тогда остальную часть книги! Ибо я умираю от любопытства!


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 25-09, 10:43 
Эмили Извини, что долго пропадала. Вот выставляю много проды))


2

Холли бродила по балкону вдоль стены дома. Резкие порывы ветра терзали ее плащ, серебряный обруч, с помощью которого она пыталась удержать длинные волосы, оказался бесполезным. Ее голова раскалывалась от боли, и полоска серебра с каждым шагом давила все сильнее. Наконец Холли сорвала обруч и швырнула его в ночную тьму, позволив ветру трепать волосы как ему вздумается.
Она сбежала на балкон от восторженной болтовни родственниц и приживалок, вызванных ее отцом ради намеченного на завтра турнира. В спальне Холли, еще недавно бывшей ей спокойным убежищем, теперь суетились полдюжины желающих угодить тетушек и рой кузин Тьюксбери, направляемых язвительным, как никогда, отцом Натаниэлем.
Весенний ветер был теплый, но холодная луна, зависшая в северной части небосвода, лучше отражала настроение девушки. Бледные звезды словно замерзли на небе, потускнев от отблесков рассыпанных вокруг замка костров.
Склон холма затопило море пестрых шатров и реющих разноцветных знамен. Завтра на рассвете подъемный мост замка Тьюксбери будет опущен, решетка поднимется, ворота распахнутся, впуская участников турнира, в том числе победителя, который до захода солнца получит в награду руку Холли.
Ветер донес обрывки песен и пьяные возгласы, и девушка поежилась. О мужчинах ей было известно немногим больше, чем год назад, когда они начали домогаться ее. Отец, оберегая дочь от бесстыжих взглядов поварят и конюхов, ограждал Холли от мужского общества, делая исключение лишь для претендентов на ее руку. Женихи только мило улыбались девушке и говорили цветистые комплименты, но ей удавалось разглядеть под учтивыми масками алчущую страсть — брошенный исподтишка взгляд, губы, облизываемые в предвкушении наслаждения роскошным пиршеством.
Холли стиснула знакомые неровные камни балкона, чтобы унять дрожь в руках. Сегодня вечером ее выгнали из собственной комнаты. Завтра она будет изгнана из замка. Холли попыталась было найти утешение в том, чтобы свалить всю вину на отца, но тщетно. Большинство честолюбивых отцов устраивает будущее своих дочерей, когда те еще маленькие девочки. Ей же отец предоставил полную свободу самой выбрать себе мужа, но она не оправдала его надежд.
Рассыпанные по склонам холмов огоньки костров подмигивали Холли, насмехаясь над охватившим ее отчаянием. Отголоски грубого мужского смеха жуткой холодной дрожью пронеслись по ее спине. Завтра она будет навечно связана перед богом и людьми с незнакомым мужчиной. Этот вечер, вероятно, последний драгоценный глоток свободы.
Бросив взгляд на освещенное окно своей спальни, Холли накинула капюшон, скрывая лицо, и растворилась в темноте лестницы, ведущей вниз.
— У уф! Вы стоите на моем ухе.
— Извини. — Сапог Остина снова скользнул по голове Кэри. — Если бы ты прекратил дергаться, может быть, мне бы удалось забросить веревку.
— Вы бы тоже задергались, — прошипел сквозь зубы Кэри, — если бы вам на плечи взобрался огромный бык. И не вы свалились с плота и окунулись в ров с водой. — Он сморщился, с отвращением принюхиваясь к исходящему от него зловонию. — Теперь у меня не осталось никаких сомнений, для чего нужен ров. Вряд ли для обороны от врагов.
Конец веревки, закинутый вверх, обмотался вокруг крепкого каменного зубца, венчающего внутреннюю стену, и рыцарь удовлетворенно крякнул. Проверив, прочно ли держится веревка, он начал взбираться вверх, а Кэри рухнул на колени, на влажную траву, пытаясь отдышаться. Взглянув вниз, Остин увидел устремленное на него из темноты светлокожее лицо, обрамленное белокурыми волосами, — наследие любвеобильного скандинавского завоевателя.
— Поймите же, это безумие, — жалобно окликнул Кэри рыцаря, когда тот задержался у узкой бойницы, убеждаясь, что пьяные голоса и шум пиршества, доносящиеся из лагеря на склонах холма, заглушают звуки его продвижения наверх.
До слуха Остина донесся женский смех. Он подумал, что англичане распутничают, точно всем им завтра суждено обзавестись женами. Осада по всем правилам военного искусства не вяжется с их похотливыми устремлениями. Собравшийся было сплюнуть от отвращения Остин вовремя сдержался, вспомнив про распластавшегося внизу Кэри.
— Может быть, и безумие, — тихо ответил рыцарь, — но я должен судить об этой даме, увидев ее собственными глазами.
— А если она и впрямь так прекрасна, как о ней говорят?
Остин, не найдясь что ответить, снова стал карабкаться вверх.
Кэри, приподнявшись на четвереньки, приложил ладонь ко рту, приглушая голос.
— Помните, мой господин, что, если вы будете застигнуты у кровати прекрасной девицы до того, как вас осчастливит благословение священника, вас повесят.
Перекинув ногу через стену, Остин втащил веревку и пёребросил ее на другую сторону.
— Тогда тебе достанутся мои доспехи, оружие и та резвая кобыла, на которую ты уже давно положил глаз. Кэри прижал руку к сердцу.
— Сэр, меня жестоко ранит то, какого низкого мнения вы о моей преданности!
— Так радуйся же этому, — хитрая усмешка Остина опровергала его мрачные слова. — Ибо мы, Гавенморы, обычно убиваем тех, кого любим.
Весело помахав верному оруженосцу, он оторвался от стены и скользнул в пустоту.
Войдя в небольшой парк, обнесенный стеной, Холли откинула с лица капюшон. Нежная зелень распустившихся деревьев радовала глаз, пение птиц заглушало доносящийся из за стен замка гул мужских голосов. Несмотря на тяжесть на сердце, девушка прониклась волшебным очарованием воздуха, успокоилась и замедлила шаг. Она упивалась каждым живительным вдохом, наслаждалась весенним тихим вечером.
Лунный свет посеребрил нежные ростки, пробивающиеся из черной тучной земли, требующие своего права на жизнь. Бусинки росы трепетали на лепестках душистой фиалки и первоцвета. Холли окунула кончик пальца в капельку росы и провела по краю листа, нетерпеливо дожидающегося первого луча рассвета.
С ее уст сорвался грустный вздох. Ей не позволяли гулять при ярком свете из опасений, что он может испортить ее белоснежную кожу, и здесь, в саду, Холли превратилась в создание, пробуждающееся к жизни лишь с восходом луны. Здесь она обретала уединение, скрываясь от болтливых тетушек, приставленных к ней отцом.
Девочкой Холли весело бегала по петляющим дорожкам парка, как и положено ребенку, уверенная, что мягкая трава не причинит вреда ее коленям за такое опрометчивое поведение, если она все же споткнется и упадет.
Девушка с тоской подумала, как хорошо было бы снова испытать ни с чем не сравнимую радость от беззаботного бега по саду, от упоения свободой вдали от придирчивых взглядов и постоянных нареканий. Она вдруг осознала, что в последний раз наслаждается этой свободой, и, ослабев при этой мысли, опустилась на сиденье качелей, свисающих с ветки могучего вяза.
Опустив босые ноги в траву, она негромко затянула грустную мелодию. Здесь ей можно было петь не изысканные рондо, которым обучал Холли учитель музыки и которые отец заставлял исполнять, развлекая искателей ее руки, а простые мелодии, как, например, эту балладу, недавно услышанную от кухарки валлийки.
Холли полностью отдалась песне, наслаждаясь удовольствием петь не для ублажения чьего то слуха, а для себя самой.
Отстранив мешающую ветвь и оглядевшись, Остин тихо выругался. Он с таким трудом проник во внутренний двор, и что же выясняется: он в парке, окруженном со всех сторон стеной, в которой не видно ни одной калитки. Толстые плети плюща ползли вверх по изъеденным временем камням и спускались с ветвей деревьев. Сквозь густой шиповник, усыпанный распускающимися бутонами, вилась узкая тропинка. Остин двинулся по ней, то и дело наклоняясь, чтобы увернуться от благоухающих колючих веток.
Этот заросший парк мало походил на опрятные клумбы, за которыми ухаживала его мать; Остина со всех сторон обступало безудержное буйство зелени. Рыцарь с презрительной насмешкой относился к суевериям, терзающим его соплеменников валлийцев, но сейчас он вряд ли удивился бы, увидев выглядывающего из за ствола дерева зловредного Буку. Жаль, род Гавенморов уже проклят.
— Какая чушь, — пробормотал Остин, тем не менее благоразумно осенив себя крестным знамением.
И тотчас же возблагодарил себя за эту предосторожность, так как до его слуха донеслись звуки скорбной мелодии.
Сперва рыцарь подумал, что это ему лишь почудилось. Остановившись, он склонил голову набок и прислушался. Леденящие душу воспоминания обдали холодом, вызвав мурашки. Рыцарь безотчетно положил руку на рукоять меча.
Слова баллады были ему хорошо известны. Он запомнил их с детства, когда мать, уложив его спать, нежным голосом напевала ему колыбельную.
Это была печальная песня о девушке, приглашающей своего возлюбленного положить голову ей на грудь и заснуть. Навеки, так как смерть, которая соединит их, предпочтительнее взаимной измены, ожидающей их в том случае, если они останутся жить. Словно острое лезвие полоснуло по сердцу Остина, оживив в памяти семейные предания.
— Рианнон, — прошептал рыцарь. Вне всякого сомнения, над ним насмехается не тень его матери, а вероломная фея. Остин скорее умер бы, чем признался Кэри, а тем более кому бы то ни было другому, что он уже ощущал ее присутствие прежде — въезжая верхом в предрассветный туман, проходя мимо заросшей дикими цветами могилы матери. Рианнон была во всем — в дуновении холодного ветерка, в прикосновении воздушной паутины волос к его лицу, в томном дыхании шепота возлюбленной в затылок.
Может быть, ему и впрямь стоило послушаться предостережения Кэри, ибо затея его действительно безумна.
Сойдя с дорожки, Остин нырнул в густые заросли, охваченный решимостью найти ведьму, оплетающую его черным колдовством. У нее было не тихое контральто, как у его матери, а звонкое безукоризненное сопрано. Последний звук песни затрепетал в воздухе, дразня рыцаря, и он застыл, затаив дыхание.
Слева от него раздался треск.
Остин, забыв о том, что это он вторгся в зачарованный парк, выхватил меч.
— Кто здесь?
Ответом на его приглушенный окрик явилось сдавленное восклицание и шелест травы. Раздвигая по пути гибкие ветви рябины, рыцарь бросился вперед, но на залитой лунным светом прогалине под сенью одинокого вяза никого не оказалось. Опустевшие качели колыхались, словно колеблемые ветром.
Губы Остина изогнулись в торжествующей улыбке. Высокие стены, окружающие парк, надежно защищали его от ветра. Не считая задетых рыцарем веток, ни один лист не трепетал. Остин дотронулся до деревянного сиденья. Его мозолистая ладонь ощутила тепло. Рыцарь выпрямился, радуясь тому, что противник его не фея и не призрак, а человек из плоти и крови.
В этом можно было убедиться уже в следующее мгновение, когда за быстрым шорохом в листве последовало тихое чиханье. Убрав меч в ножны, Остин двинулся в сторону зарослей. Ветви еще колыхались, но тот, кто искал среди них укрытия, уже успел скрыться, снова ускользнув от рыцаря.
Улыбка Остина погасла. Похоже, его дичь проворнее. Рыцарь был из тех охотников, что предпочитают вызов ревущего вепря погоне за легкой неуловимой ланью.
Хрустнувшая ветка выдала чье то присутствие на поляне. Предвкушая неминуемую победу, Остин повернулся в ту сторону и слишком поздно услышал скрип качелей за спиной. Стремительно обернувшись, он увидел приближающиеся к нему с невероятной скоростью качели, на которые взгромоздилось какое то крылатое чудовище. Ноги чудовища ударили рыцаря в грудь, опрокинув на землю. Если бы он угодил на клумбу, пострадала бы лишь его гордость; но Остин ударился головой о мраморную скамейку. Тысячи молний сверкнули у него перед глазами.
Прежде чем сознание покинуло его, рыцарь — он был готов в этом поклясться — услышал, как в застывшем без движения воздухе прозвучали насмешливые переливы женского смеха.


Вернуться к началу
  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 25-09, 10:45 
3

Соскользнув с качелей, Холли посмотрела на поверженного ею великана, и у нее бешено заколотилось сердце. Он лежал, распростертый на траве, и при лунном свете походил скорее на какого то косматого зверя, а не на человека. Черная всклокоченная борода, скрывавшая щеки и подбородок, сливалась со взъерошенной копной волос. Холли пришло в голову, что она вряд ли смогла бы обхватить могучую шею рыцаря обеими руками.
Девушка разрывалась между желанием торжествующе наступить ногой на поверженного рыцаря, криком созвать на помощь вассалов отца и стремлением убежать из парка и притвориться, что она вовсе не покидала в этот вечер своей уютной комнаты. Холли бросила тоскливый взгляд на лестницу.
Рыцарь лежал совершенно неподвижно. Беспомощно раскинувший огромные ручищи, с отчетливо вырисовывающимися на фоне бледных щек ресницами, он казался беззащитным, словно спящий ребенок. Точнее, спящий великан, поправила себя Холли. И вдруг она ощутила леденящий страх.
А что, если она убила его?
Что ж, бедолага получил по заслугам. И как только он посмел вторгнуться в этот укромный уголок и напугать ее до смерти! Холли собралась было уйти, но поняла, что не может бросить рыцаря, не убедившись, что его жизни ничто не угрожает. Осторожно опустившись на колени у безжизненного тела, девушка заставила себя прикоснуться дрожащей ладонью к его груди, заметив при этом с досадой, что один перламутрово розовый ноготь обломан.
— Натаниэль мне голову оторвет, — пробормотала она.
Но отчаяние уступило место облегчению, так как Холли ощутила, что ее рука вздымается и опускается, следуя за ровным дыханием гиганта. Девушка нахмурилась. Тупая боль в пятках, ударивших рыцаря в грудь, свидетельствовала о наличии кольчуги, однако пальцы Холли не нащупали железных колец под выцветшим камзолом.
Настороженно оглянувшись по сторонам, словно из за цветущих кустов шиповника вот вот выскочит отец Натаниэль, она стыдливо просунула руку под камзол и тунику и обнаружила, что грудь незнакомца защищена не холодным металлом, а переплетением рельефных мышц. Ее пальцы нащупали жесткие завитки волос.
Холли поспешно отдернула руку, испугавшись собственного желания продолжать исследования. Накинув на голову капюшон, она уже собралась вернуться в замок, но ее остановил приглушенный стон. Скованная нерешительностью, Холли едва не застонала в ответ. Значит, этот человек жив. Но что, если он умирает? Посмеет ли она оставить его на холодной сырой земле? Возможно, если она приведет его в чувство, ей удастся убежать прежде, чем рыцарь полностью придет в сознание и продолжит то недоброе дело, что привело его в парк.
Холли склонилась над незнакомцем. Ее волосы скользнули по его лицу, и он сморщил нос.
— Сэр? — прошептала она. — О, сэр? Умоляю, сэр, вы меня слышите?
Он слабо вздохнул, слегка приоткрыв рот и оставаясь глухим к ее мольбам.
Ничего не поделаешь, подумала Холли. Ей придется снова прикоснуться к нему.
Опустившись на колени, она обвила рукой шею рыцаря, преисполненная решимости трясти его до тех пор, пока он не придет в себя. Кончики ее пальцев скользнули по его волосам. Непокорные пряди оказались на удивление мягкими и шелковистыми. Холли пристально всмотрелась рыцарю в лицо, стараясь разглядеть его черты в призрачном лунном свете. Девушка провела большим пальцем по под бородку рыцаря, скрытому бородой.
— Ведьма!
Прежде чем Холли успела среагировать на этот хриплый шепот, смуглая рука обхватила ее за талию. Могучая ладонь сдавила ей затылок, увлекая девушку вниз, и она распласталась на широкой груди рыцаря.
Холли попыталась увернуться, убежденная, что он свернет ей шею.
— Ведьма, — снова прошептал рыцарь, но теперь в этом слове звучало восхищение.
Дрожащей от ужаса Холли с трудом удалось высвободить голову. Она ожидала, что глаза рыцаря окажутся черными, как и волосы. Но ее потрясли две голубые льдинки, обжигающие лютым холодом. Девушку парализовала угроза во взгляде рыцаря. В глубине его глаз таились невыносимая боль и радостное предчувствие. Огромная рука гиганта с нежностью скользнула по затылку Холли, скидывая капюшон и открывая ее лицо лунному свету.
Девушка не могла отвести от незнакомца глаз, словно он загипнотизировал ее. Даже под откровенными взглядами претендентов на ее руку она не чувствовала себя столь беззащитной.
Рыцарь увидел ее лицо, и его могучее тело напряглось. Холли совершенно растерялась. Этот мужчина не скрывал под маской лицемерия терзающие его желания. Девушка интуитивно почувствовала, что в настоящий момент он так же беззащитен, как и она сама. Рыцарь, пропустив пальцы сквозь ее волосы, нежно и в то же время властно обхватил ее затылок, притянул ее лицо вплотную к своему.
Холли уже целовалась прежде: застенчивые тычки в щеку, чувственные поцелуи в тыльную сторону ладони и даже один влажный поцелуй в губы, за что Эжен де Легге получил звонкую пощечину. Но этот мужчина страстно овладел ее губами, заставив ее сердце неистово биться.
Тогда, с Эженом, Холли не разжимала губы, но сейчас они сами по себе раскрылись, отвечая на настойчивый натиск незнакомца. Непривычные ощущения — погрузившегося в ее рот языка — померкли перед той нежностью, с которой рыцарь упивался вкусом ее губ. С уст Холли сорвался тихий стон: смесь восхитительного наслаждения и отчаяния.
Этот звук окончательно привел рыцаря в чувство: грубо схватив Холли за волосы, он отстранил ее от себя. У девушки от неожиданности навернулись слезы. Незнакомец снова вгляделся в ее лицо, прищурив глаза. Его взгляд устремился на припухшие губы Холли, освещенные призрачной луной, и девушка не смогла сдержать дрожь. Она непроизвольно облизнула их.
Сдавленно пробормотав проклятие, рыцарь сбросил Холли с себя и, пошатываясь, поднялся с земли, отерев тыльной стороной ладони рот, словно в поцелуе был яд. Если бы его рука не дрожала, Холли, возможно, собрала бы последние крохи гордости и убежала бы прочь. Но она осталась на месте, раздираемая желанием прикоснуться к незнакомцу, нежно сжать пальцами его руку и держать ее так, пока не затихнет беспокойная дрожь.
Холли доводилось видеть, как в ее присутствии мужчины теряли дар речи или начинали бессвязно бормотать, точно умалишенные, но впервые она встретила человека, побледневшего как смерть от одного ее вида. Казалось, рыцарь получил не удар ногами, а грудь его пронзило разящее копье.
Холли поспешно поднялась на ноги. Незнакомец, попятившись назад, скрылся в тени могучего вяза, так что во мраке лишь тревожно сверкали его глаза. Видя, в каком напряжении застыл рыцарь, девушка решила, что он вот вот достанет распятие.
— Именем господа, женщина, прикройся! — пробормотал рыцарь вместо того, чтобы потрясти у нее перед носом связкой чеснока.
Щеки Холли загорелись от стыда. Решив, что ей снится ужасный сон, в котором она оказалась за запертыми воротами замка совершенно обнаженная, девушка едва удержалась от желания закрыть руками грудь. Однако брошенный украдкой взгляд убедил Холли, что скромный плащ надежно укрывает ее. Вскинув было руку к капюшону, девушка опустила ее, с вызовом подставляя лицо лунному свету и пронзительному взгляду рыцаря.
Его голос окреп и обрел силу.
— Внемли моим предостережениям, женщина! Уходи отсюда скорее или пеняй на себя.
По резкому выговору Холли поняла, что перед нею чужестранец. Скорее всего один из дикарей валлийцев, совершающих набеги на западные границы владений Эжена де Легге. Она несмело шагнула вперед.
— Вы задумали что то недоброе, сэр?
Ответ она уже предвидела. Если бы незнакомец желал ей зла, она бы не избежала самого страшного, что может сделать в пустынном месте с одинокой женщиной мужчина. И зачем ему предостерегать ее?
— Задуманное мною не имеет никакого отношения к тому, к чему меня принуждают.
Нагнувшись под низко нависшую ветку, Холли нырнула в испещренную пятнами лунного света тень вяза.
— А, вы любите загадки! Может быть, вы соблаговолите ответить на один мой вопрос?
Увидев, что пути к дальнейшему отступлению отрезаны, рыцарь скрестил руки на могучей груди, возводя этим жестом непреодолимую линию преграды.
— Если я сделаю это, ты уйдешь?
Его слова задели самолюбие Холли. Девушка привыкла к тому, что мужчины наперебой добиваются ее общества. Поведение же незнакомца начинало оскорблять ее.
— Если вам так будет угодно, — холодно ответила она.
Они стояли вплотную друг к другу, и Холли пришлось запрокинуть голову, чтобы заглянуть рыцарю в лицо. Она не переставала поражаться его могучему телосложению. Наверное, это опасно — издеваться над ним.
— Почему вы преследовали меня? — тихо спросила Холли. — И почему, догнав, тотчас же отпустили?
Рыцарь застыл, словно превратился в каменное изваяние. Сердце Холли успело судорожно стукнуть несколько раз, прежде чем незнакомец заговорил:
— Я должен был встретиться здесь со своей возлюбленной. И ошибочно принял вас за нее. Когда при моем приближении вы бросились бежать, я вообразил, будто это моя милая решила поиграть в прятки, как мы нередко делаем.
Холли до боли отчетливо представила себе, каким будет исход игры, независимо от того, кто окажется победителем. Похоже, нежное очарование поцелуя незнакомца было лишь иллюзией. Она просто расстроила тайное свидание двух влюбленных. Холли опустила голову, застигнутая врасплох его словами.
Должно быть, болезненный стон рыцаря ей почудился, ибо, когда девушка подняла голову, лицо его снова было бесстрастным. Словно придя к какому то окончательному решению, он опустил руки.
— Не смотрите на меня так печально, миледи. Время еще есть. Возможно, я успею заставить вновь заалеть ваши щечки, прежде чем сюда придет моя возлюбленная.
Холли сделала шаг назад.
— Не думаю, сэр. Скорее мои цветы увянут, чем я одарю ими такого непостоянного кавалера.
Рыцарь оторвался от ствола дерева. В его движениях сквозила откровенная угроза.
— Значит, я непостоянен? А что можно сказать о вашей целомудренности, если вы с такой легкостью раздаете свои поцелуи незнакомцам?
Его слова в силу своей справедливости еще больнее ранили Холли. Девушка отшатнулась назад, наступила на край плаща. Неудивительно, что рыцарь счел ее ветреной.
Она ничем не опровергла такое суждение. Но даже охватившее ее смущение не помешало ей нанести ответный удар.
— Возможно, я и впредь буду одаривать своими поцелуями незнакомцев, но вы, сэр, можете быть уверены: вас я ими больше не осчастливлю!
Жалея только о том, что она не вняла предостережениям незнакомца раньше, Холли, стремительно развернувшись, бросилась бежать и тотчас же вынуждена была остановиться. Решив, что это рыцарь схватил ее за волосы, она закрыла глаза, с ужасом ожидая, что сейчас он повергнет ее на землю и безжалостной рукой сорвет с нее одежду.
— Советую вам в следующий раз заплетать волосы.
Насмешливый голос донесся с расстояния нескольких футов, и Холли поняла, что рыцарь погнался за ней только в ее распаленном воображении.
Она робко оглянулась. Ее держала за волосы не человеческая рука, а ветвь вяза. Девушка потянула прядь, но неловкое движение лишь еще туже затянуло узел. Плененная, словно кролик в силках, она вынуждена была покорно ждать, что рыцарь придет к ней на помощь.
Когда его огромная тень упала на нее, Холли испуганно облизала губы и тотчас же пожалела об этом. Они все еще хранили непривычный, но очень приятный вкус поцелуя незнакомца: прохладу мяты, смешанной с запахом мускуса и хмеля.
Рыцарь выхватил из за пояса кинжал, и у Холли пересохло во рту. Смертоносное оружие казалось игрушечным в его огромной руке. Девушка невольно вскрикнула.
— О господи, прекрати скулить! Я не собираюсь перерезать тебе горло.
Рыцарь взялся за запутавшуюся прядь. Его кинжал сверкнул в лунном свете, и Холли почувствовала, что снова обрела свободу. Она жалобно всхлипнула. Рыцарь застыл, учащенно дыша, и пристально взглянул на нее, не понимая, чем вызваны ее слезы.
Холли попыталась объяснить причину своего расстройства.
— Простите меня, сэр. Просто ни одно лезвие еще никогда не прикасалось к моим волосам. С самого моего рождения.
Рыцарь скользнул взглядом по ниспадающей до талии черной гриве.
— А расческа? Расческа вторгалась в эти святые угодья?
— Ну конечно! Нянька каждый вечер подолгу расчесывает гребнем мои волосы, прежде чем я лягу в кровать. Рыцарь фыркнул.
— А я думал, вы спите сидя, чтобы не помять драгоценные локоны.
Холли в ответ на это наморщила бы презрительно нос, но отец Натаниэль хорошенько заставил ее усвоить, что от подобных гримас на лице образуются неизгладимые морщины.
— Сэр, если вы намерены вдоволь насмехаться надо мною, я позволяю вам продолжать.
Однако она не дождалась от него ответа. Рыцарь был занят тем, что осторожно распутывал с ветки обрезанную прядь. Его учтивая сдержанность вывела девушку из себя так, как это не удалось сделать его издевкам.
Холли прикоснулась рукой к голове, ожидая наткнуться на зияющую проплешину. Не удержавшись, она бросила украдкой взгляд на шелковистый черный локон, который рыцарь держал на ладони, словно ценную добычу. Бережно держа ее локон, он покачал головой. Когда он поднял глаза, они светились восхищением.
— А теперь оставьте меня, миледи, и я буду считать эту прядь трофеем, захваченным в битве, которая замышлялась, но так и не состоялась.
Зачарованная блеском его глаз, Холли заколебалась, сознавая, что это последнее предупреждение, которое делает ей рыцарь. Ее дыхание участилось от необъяснимой смеси страха и радостного предчувствия, когда она поняла, какая судьба ее ждет в руках незваного гостя, если она не внемлет этому предостережению.
На мгновение бесстрастное выражение сменилось на его лице откровенной завораживающей чувствительностью. Он боялся того, что сделает с ней, если у нее не хватит ума быстро исчезнуть отсюда.
Заставив себя оторвать от него взгляд, Холли бросилась к лестнице, ведущей в замок, не посмев ни разу оглянуться.
А если бы она обернулась, то увидела бы, как рыцарь опустился на залитую лунным светом скамью, а его могучее тело согнулось, точно пытаясь защититься от колдовских чар незнакомки.
— Эти мужчины — лживые жалкие существа! Все до одного!
Сделав это заявление, Холли с удовольствием опустилась в приготовленную для нее Элспет горячую ванну. Пар, поднимающийся от воды с благовониями, шевелил пряди волос, выбившиеся из под большого полотенца, накрученного на голову.
Элспет провела грубой мочалкой по плечам Холли, но это прикосновение не принесло желанного облегчения.
— Вам не следовало выходить одной в парк, миледи. Отец Натаниэль уже собирался отправить на ваши поиски стражу. Очень неблагоразумно гулять одной, когда вокруг шастает столько мужчин.
Вспомнив откровенное вожделение, на мгновение мелькнувшее на лице незнакомца, Холли сердито фыркнула.
— Ты говоришь истинную правду, Элспет, ибо, похоже, в темноте одна женщина без труда сойдет за другую.
Откинувшись на край деревянной лохани, девушка позволила служанке намылить ей живот и грудь. Но только она закрыла глаза, как тут же перед ней возникла непрошеная картина: могучий рыцарь в объятиях своей возлюбленный «дамы».
— Так уж и дамы! — фыркнула Холли. — Не иначе, какая нибудь служанка, живущая в замке.
— А? Вы что то сказали, дитя мое?
— Нет! — отрезала Холли, не открывая глаз, затем тихо проворчала: — Небось еще и жена дома осталась. Похотливый кабан! — Она открыла глаза. — Медведь!
Элспет изумленно вгляделась в недовольное лицо юной госпожи. Девушка только что ворвалась в комнату со сверкающим взором и алым румянцем на щеках, словно за ней по пятам гнался дикий зверь. Не обращая внимания на причитания и возражения тетушек, она выставила всех из комнаты, осмелившись даже захлопнуть дверь перед носом разъяренного наставника. Дамы сочли, что благоразумнее удалиться, но отец Натаниэль до сих пор расхаживал за запертой на засов дверью, время от времени колотя кулаком по толстым дубовым доскам и требуя его впустить.
Элспет, мурлыча вполголоса, отжала губку. Ворчливая мегера была ей больше по душе, чем слоняющаяся по замку бледная подавленная девица, скорее напоминающая призрак. А именно такой сделалась ее молодая госпожа, услышав о предстоящем турнире.
Изумление вновь охватило служанку, когда Холли, выхватив мочалку у нее из рук, принялась яростно тереть губы.
Почувствовав на себе пристальный взгляд Элспет, Холли застенчиво опустила ее, осознав, что все усилия тщетны. С какой бы силой ни терла она губы, вкус поцелуя рыцаря держался на них. Он не только остался на губах, но и проник в ее душу. Больше всего на свете девушке хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться.
Она уже была почти готова уступить воле отца, но встреча с рыцарем напомнила ей об одной вещи. Она должна сражаться за свою свободу. Она никогда не станет бессловесным украшением какого нибудь тирана вроде барона Эжена или, что еще хуже, собственностью беспутного повесы, который, оставив ее скучать у домашнего очага, поспешит на свидание к милой в залитый лунным светом парк.
Дверь в спальню содрогнулась от настойчивого удара кулаком.
— Холли, я настаиваю, чтобы вы впустили меня. Мне еще нужно приготовить вас к песенному состязанию. Вы уже взрослая девушка, а капризничаете, как ребенок.
Последние слова сопровождались отчаянным стуком в запертую дверь.
Холли стиснула зубы. Отец Натаниэль, нанимаясь на место священника в Тьюксбери, клятвенно заверил ее отца, что монастырь он покинул, отправившись в паломничество с целью обрести пищу для страждущей души. Но Холли подозревала, что аббат вышвырнул заносчивого молодого монаха, после того как тот опрометчиво заявил, что на месте господа он сотворил бы женщин и кошек так, чтобы те приносили больше пользы.
— Уходите, Натаниэль, — Холли единственная осмеливалась обращаться к священнику по имени, прекрасно сознавая, что подобное обращение невыносимо больно задевало его безграничное тщеславие. — Сегодня вечером я ни для кого не буду петь. В том числе и для вас.
Сквозь массивную дубовую дверь отчетливо послышалось непочтительное высказывание, затем удаляющиеся шаги.
— Мужчины! — Холли вскочила, расплескивая воду на пол. — Грубияны, которым есть дело только до моего сладкого голоса, красивого лица и пышной груди. Почему они превозносят такие пустяки? Почему никто никогда не хвалил меня за острый ум? За мою скромность?
Она отшвырнула мочалку. Мокрая мочалка громко шлепнулась о стену и свалилась на пол, доставив этим огромное удовлетворение Холли.
Выскочив из лохани, Холли заметалась по комнате, а Элспет семенила следом за ней, теребя льняное полотенце.
— Позвольте вас вытереть, миледи. Вы простудитесь.
Остановившись перед зеркалом в полный рост, Холли стала крутиться перед ним, придирчиво оглядывая со всех сторон свое обнаженное тело. Ну что тут поделаешь, мрачно думала она, придраться просто не к чему. Пока Элспет осторожно промокала с ее спины капельки воды, Холли размышляла о том, как бы перехитрить отца и наставника. Если их замыслу суждено будет осуществиться, сегодня — последняя ночь, когда она скользнет под одеяло одна и обнаженная.
Холли распустила волосы, проведя рукой по тому месту, откуда рыцарь отрезал свой трофей. Он действовал очень осторожно, и девушка с трудом нащупала короткую прядь. Она вспомнила сильные пальцы, в которых кинжал казался игрушечным, завораживающее прикосновение рыцаря к ее подбородку. Кто бы мог подумать, что такая грубая лапища способна на подобную нежность?
Грустно вздохнув, Холли посмотрела на свое отражение.
— Почему мужчины такие грубые и назойливые?
— Не могу сказать, миледи, — ответила Элспет, поднимая девушке руку, чтобы вытереть под ней. — Мне не довелось пережить с ними ни одного неприятного мгновения.
Холли медленно перевела взгляд на отражение служанки. Элспет была всего лишь на несколько дюймов ниже Холли, но хрупкая стройная девушка казалась высокой в сравнении с плотной коренастой фигурой служанки. Холли никогда не удостаивала внешность Элспет внимания. Она замечала только искорки любви в глазах няньки, слышала только заботу в ее надтреснутом голосе, чувствовала лишь нежность в прикосновении ее морщинистых рук.
В сравнении с этими дарами, столь щедро преподнесенными маленькой девочке, только что лишившейся матери, черные усики Элспет и здоровенная бородавка под носом становились совершенно незначительными. До этого момента.
Продолжая теребить прядь волос, Холли снова окинула взглядом их отражения в зеркале, и у нее на устах заиграла улыбка.
Элспет улыбнулась, обнажив кривые зубы.
— "Тебе обязательно нужно получить место в замке, девочка, — говаривал мой отец, — ибо только слепой возьмет тебя в жены". — Она хихикнула, и ее смех был полностью лишен обиды на судьбу. — Он называл меня своей маленькой горгульей. Когда я шалила, он обещал посадить меня на крышу дома отпугивать злых духов.
Испуганно вскрикнув, Элспет выронила полотенце, так как Холли, обняв ее влажными руками, едва не оторвала от пола.
— В таком случае отец твой был дурак, ибо я нахожу тебя самой красивой женщиной на свете!
Она прижалась нежной щекой к морщинистой щеке няньки, и Элспет, бросив украдкой взгляд в зеркало, с тревогой увидела знакомый хитрый блеск в глазах госпожи, не предвещавший ничего хорошего.


Вернуться к началу
  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 25-09, 10:46 
4

Пронзительный звук труб разорвал утренний воздух. Кэри, привлеченный шумом, взглянул на возвышающийся на холме замок. Призыву труб вторил скрежет опускаемого моста.
Словно привлеченный пением сирен, на солнечный свет из выцветшего шатра вышел Остин. Поспешно усевшись на пергамент, Кэри засунул перо за ухо, справедливо ожидая разноса за то, что он не посвящает свободное время надраиванию доспехов своего господина или какому либо иному полезному занятию. Но одного взгляда на лицо Остина оказалось достаточно, чтобы подобные мысли покинули его голову, и обеспокоенный оруженосец вскочил на ноги.
Кэри за утро уже вдоволь насмотрелся на икающих и стенающих английских рыцарей, ставших бледными тенями мужчин после ночи, проведенной в обществе развеселых девиц, за обильными возлияниями пива и в обжорстве, но ни один из них не нес на себе печать проклятия, каким было отмечено лицо сэра Остина Гавенмора. Насколько было известно Кэри, его господин не предавался этим порокам. Рано возвратившись в шатер, он отказался обсуждать исход своего предприятия и, не сказав ни слова, лег спать. Судя по всему, он так и не сомкнул глаз, всю ночь сражаясь с демонами и терпя неудачу.
Лицо Остина было бледным, глубоко запавшие глаза горели. Но губы, скрытые черными усами, были угрюмо и решительно сжаты. Кэри лишь однажды видел такое выражение на лице своего господина: когда застал девятилетнего Остина, пытающегося стащить обмякшее тело матери по узкой винтовой лестнице Каер Гавенмора так, чтобы не задевать ее безжизненной головой о стены.
Кэри невольно затаил дыхание, ожидая решительного приказа вьючить лошадей и собираться в обратную дорогу.
Остин, не сказав ни слова, прошел мимо оруженосца в направлении замка.
Быстро схватив чернила и пергамент, Кэри бросился за ним следом, вынужденный чуть ли не бежать, чтобы поспеть за рыцарем.
— Мы остаемся? — осмелился спросить он. Остин удостоил его резким кивком.
— Да. Не может же это продолжаться вечно: мы ездим с одного турнира на другой, завоевываем все до последней унции английское золото, которое нам предлагают. А если я лишусь кошелька или, что еще хуже, руки или ноги? А если я погибну на арене? Что в таком случае станет с Каер Гавенмором? — Он упрямо покачал головой. — Я не уеду отсюда, не получив приданого. Мой отец уже достаточно наказан этим чертовым проклятием. Скорее я сгорю в аду, чем позволю, чтобы у него отняли свободу и все, что дорого его сердцу.
Свирепое выражение лица Остина нисколько не смягчилось при виде кривляющегося циркача, и тот, забыв попросить причитающийся ему пенни, торопливо отскочил в сторону, уступая дорогу.
Акробат был не единственный, кто бросил на Остина испуганный взгляд. Когда рыцарь и его оруженосец проходили меж рядов англичан, стекающихся на холм, их продвижение сопровождалось боязливыми взглядами, тычками в бок и опасливыми перешептываниями: «Гавенмор».
Валлийский великан на целую голову возвышался над самыми высокими из англичан. Его поведение только усиливало угрожающее впечатление, исходившее от него. Сейчас Остин более всего походил на человека, продавшего душу дьяволу.
Любопытство Кэри все возрастало.
— Эта дама оказалась и вправду столь прекрасна?
Не замедляя шага, Остин пожал плечами.
— Я словно заглянул в лицо собственной смерти.
— Глаза?
— Удивительные глаза. Синие, как небо весной.
— Лоб?
— Подобен девственно чистому снегу.
Развернув пергамент, Кэри обмакнул перо в чернила.
— Нос?
Остин смущенно прикоснулся к собственному носу, расплющенному многочисленными ударами, полученными в поединках.
— Прямой.
Смахнув капельку чернил, Кэри застрочил по листу пергамента.
— Голос?
— Проникает в уши подобно растопленному на солнце меду.
— Замечательно. Просто замечательно. Волосы?
Запустив руку под кольчугу, рыцарь извлек прядь черных, как смоль, волос, упавших волной до самых его колен. Кэри прекратил писать, сглотнув комок в горле.
— Боже милосердный, Остин, вы ей хоть что то оставили?
Увидев яростно сверкнувшие глаза господина, Кэри торопливо продолжил перечисление:
— Губы?
Взгляд рыцаря подернулся туманной дымкой.
— Мягкие. Податливые. Сладкие. Созданы для того, чтобы мужчина целовал их…
Что он хотел сказать, осталось тайной.
Кэри с безумной скоростью водил пером по пергаменту. На подобное красноречие он даже не смел надеяться.
— Характер?
Долго сдерживавшийся Остин наконец взорвался:
— Она бесстрашна! Она тщеславна! У дерзкой девчонки нет ни крупицы разума. У нее не хватило ума бежать от рыцаря, застигшего ее врасплох в пустынном парке, однако, когда я поднес кинжал к ее драгоценным волосам, она захныкала, как ребенок.
Кэри задумчиво пожевал кончик пера.
— Значит, вы нашли ее отвратительной, так? Возможно, эта неприязнь оградит вас от…
Рука Остина стиснула ворот его туники, и оруженосец отлетел назад, наткнувшись спиной на подвернувшийся очень кстати ствол дуба. Кэри затрепетал, увидев исказившееся отчаянием лицо господина.
— Нашел отвратительной? Неприязнь? Если бы господь соблаговолил сделать именно так! Мне хотелось швырнуть ее к своим ногам и вспахать, словно тучную ниву. Мне хотелось пасть перед ней на колени, покрыть поцелуями ее ноги и поклясться в вечной преданности. Мне хотелось запереть ее в темницу, чтобы ее больше не смог лицезреть ни один человек.
В глазах господина и друга Кэри на мгновение увидел того зверя, укротить которого Остин старался всю свою жизнь. Оруженосец в ужасе содрогнулся. Не обращая внимания на любопытные взгляды окружающих, он шепнул:
— Еще не поздно вернуться.
Остин рассеянно разгладил смятую тунику Кэри. С юных лет груз ответственности распрямлял ему плечи, а не гнул спину.
— А вот в этом ты не прав, мой друг. Возвращаться поздно с тех самых пор, как я родился. — Опустившись на корточки, он подобрал выроненные слугой перья и свитки, только теперь впервые заметив их. — Это что еще такое?
Принимая ценный пергамент, Кэри смущенно замялся. Он надеялся как можно дольше оттянуть этот момент.
— Вчера вечером, после того как вы ушли, я отправился к бардам, которые приехали со своими господами из Нормандии. Похоже, турнир начнется с состязания в красноречии.
— В красноречии? — Остин выплюнул это слово, точно ругательство.
— Да. После того как дочь графа откроет турнир, спев песню, претендентам на ее руку предстоит состязаться в умении, — голос Кэри перешел в едва внятный шепот, — слагать стихи.
Круто развернувшись, Остин направился к своему шатру.
Кэри бросился за ним.
— Не торопитесь! Граф всего лишь хочет отсеять необразованных дикарей, возжелавших посвататься к его дочери.
Шаг Остина ничуть не замедлился.
— Тогда можешь передать графу мои поздравления. Один из необразованных дикарей отправляется домой, в Уэльс. Быть проклятым навечно — это одно, но быть выставленным на посмешище — это совершенно другое.
Обогнав рыцаря, Кэри замахал перед его носом свитком пергамента.
— Я не допущу, чтобы вас выставили на посмешище. Вот почему я всю ночь слагал стихи, воспевающие несравненную красоту вашей дамы.
Остин застыл на месте, остановившись в каком то дюйме от своего оруженосца. Его ноздри раздувались, словно у разъяренного быка.
— Отлично, — он ткнул пальцем в грудь просиявшего Кэри. — Но если она посмеет рассмеяться над твоими стихами, я убью не ее. Я убью тебя.
Когда рыцарь и оруженосец прошли через внутренний двор замка Тьюксбери и вступили в главный зал, у Остина по спине пробежали мурашки.
Нервное напряжение несколько успокаивала привычная тяжесть кольчуги, надетой под камзол. Валлиец не собирался оставлять свою спину без защиты перед скопищем вооруженных англичан. Никакие мирные договоры не могли стереть насквозь пропитавшее его недоверие к восточным соседям.
Мимо Кэри проследовала вереница разряженных рыцарей, насмешливо взиравших на его поношенную тунику и стоптанные сапоги. Оруженосец погрозил им в спину кулаком.
— Берегитесь моего гнева! Рыцари вы или девицы?
Остин хлопнул слугу по плечу, осаживая того, хотя рука его так и чесалась от желания схватить рукоять меча. Но он сдержался, сознавая, что необдуманная вспышка гнева может вылиться в кровопролитие. Лучше сохранить ярость для турнира, где можно будет с пользой выплеснуть ее, завоевав драгоценную награду.
Разумеется, в том лишь случае, если он выживет в унизительной схватке, где придется сражаться не железом, а стихами. Когда рыцарь представил себе красавицу, встреченную им этой ночью, заливающуюся смехом, он побагровел от стыда.
Сверкнув глазами, Остин взглянул на Кэри, но оруженосец, раскрыв рот от изумления, озирался вокруг, словно перед ним распахнулись жемчужные врата рая, приглашая войти внутрь. Остин тяжело вздохнул. Кэри встретил на две весны меньше, чем его господин в свои двадцать девять лет, но порой Остин чувствовал себя на несколько десятилетий старше.
Рыцарь едва удержался от того, чтобы самому не начать пялиться по сторонам. А посмотреть было на что. Замок Тьюксбери был не столько крепостью, сколько дворцом. Вместо очага в центре зала с закопченной дырой дымохода в потолке помещение отапливалось тремя парами облицованных камнем каминов, расположенных в оштукатуренных стенах. Сапоги Остина топтали не гнилое сено, а густой ворс турецких ковров. Рыцарь еще помнил те годы, когда в Каер Гавенморе царила подобная роскошь: в те счастливые времена была жива его мать, а богатое убранство еще не было распродано за долги.
В дальнем конце зала со сводчатым потолком возвышался помост, обитый белой венецианской парчой. Сквозь витражное окно проникал солнечный свет, окрашивая в нефритово зеленые и рубиново красные цвета лица собравшихся в зале людей.
Кэри толкнул рыцаря в бок.
— Прямо собор какой то, черт побери.
— Да, — мрачно кивнул головой Остин, оглядывая белоснежную драпировку помоста. — Подходящий алтарь для ангела.
Он не мог не заметить, что хитрый граф не допустил в зал ни одной женщины, благородного ли происхождения или крестьянки. Вне всякого сомнения, он хотел, чтобы внимание всех собравшихся мужчин было полностью обращено на его единственную дочь, которая сегодня станет ценной наградой победителю турнира.
Остин цинично усмехнулся. Излишняя предосторожность. Насколько он успел разглядеть дочь графа, она воплощала в себе самые сокровенные желания всех мужчин со времен Адама. На фоне такой восхитительной Евы все остальные особы женского пола поблекли бы, как бледнеет луна в лучах восходящего солнца.
Пурпурный занавес, скрывавший дверь под аркой в глубине помоста, раздвинулся. У Остина сильнее забилось сердце, грудь сдавило роковое предчувствие.
Появился низенький коренастый человек. Если бы на его куртке цвета шафрана не был вышит герб Тьюксбери, Остин принял бы его за карлика. Непостижимо, как этот некрасивый коротышка мог породить стройную нимфу, которую вчера вечером встретил в парке Остин.
Но личность хозяина была подтверждена приветственным гулом и толчеей собравшихся. Претенденты на руку графской дочери, орудуя локтями, постарались пробраться поближе к помосту. Вокруг Остина оставалось свободное пространство, но рыцарю пришлось схватить Кэри за шиворот, чтобы оруженосца не затоптали. Остин предпочитал держаться подальше от возвышения, зная, что он все равно прекрасно рассмотрит происходящее поверх голов собравшихся.
Взойдя на помост, граф поднял руки. Свободные рукава взлетели вверх, словно опушенные мехом крылья.
— Добро пожаловать! Добро пожаловать в замок Тьюксбери.
Остин вздрогнул. Господь бог, наградивший графа де Шастла неказистой внешностью, воздал ему сполна, подарив зычный рокочущий голос. Голова Остина все еще болела после удара, полученного вчера вечером, и раскатистый бас хозяина замка гулким эхом отозвался в ней.
Граф де Шастл царственным кивком ответил на приветственные возгласы собравшихся.
— Многие из вас приехали издалека, откликнувшись на мое приглашение. Прежде чем мы начнем состязание, я желаю представить вашему взору ту, в ком вы будете черпать вдохновение.
По толпе пробежала волна возбуждения и перешептывания: «Она! Он сейчас покажет нам девушку!»
Остин попытался было разжать кулаки, но обнаружил, что не может сделать это. Он молил бога, чтобы тот дал ему силы сдержаться и не броситься к помосту, загораживая девушку от алчных взглядов мужчин. Одна лишь мысль о том, что они будут бесстыдно пялиться на нее, представляя, как сделают с ее телом все, что захотят и что жаждет сделать с ним он сам…
С его уст сорвался мучительный стон. Кэри тревожно взглянул на господина, испуганно заметив капли пота, выступившие у того на лбу.
— …Я хочу, чтобы вы больше не томились в неведении, — говорил граф, и его голос казался Остину трубным гласом рока. — Моя любимая дочь соблаговолила почтить благородных искателей ее руки песней.
Граф занял место на помосте, и одобрительный гул, вызванный его появлением, сменился почтительной тишиной. Кэри приподнялся на цыпочки, пытаясь увидеть что нибудь поверх голов стоящих перед ним.
Рука Остина скользнула под кольчугу, нежно лаская завоеванный с таким трудом трофей; он почувствовал аромат мирры. Сквозь бешено пульсирующую в висках кровь он услышал первые печальные звуки валлийской колыбельной, но Остин не мог сказать, явь это или сон.
Занавес раздвинулся.
На помост вышла женщина.
Кэри дернул Остина за рукав. Его удивленный голос нарушил первые мгновения пораженной тишины.
— Прошу прощения, сэр, но, по моему, этой ночью в парке было очень темно.


Вернуться к началу
  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 25-09, 10:48 
5

Слух Остина, как и всех собравшихся в зале мужчин, был настроен на то, чтобы услышать мелодичный ангельский напев. Этим объясняется то непреодолимое желание заткнуть уши, охватившее его, когда женщина, вышедшая на помост, раскрыла рот, наполненный черными зубами, и радостно закаркала, терзая слух собравшихся в зале:
Ни за одной дамой не ухаживал рыцарь с таким беспутным копьем. Он нанизывал на него девиц, А те просили еще и еще, и, наконец, дама выставила рыцаря за дверь!
Рука Остина медленно разжалась, выпуская шелковистую прядь. Рыцарь сознавал, что должен благодарить бога за улыбнувшееся ему счастье, но, когда локон выскользнул из его онемевших пальцев, он пошатнулся, словно непредвиденная утрата нанесла ему кровоточащую рану в самое сердце.
— Это ведь мог быть кто угодно, — пробормотал Остин, внезапно осененный догадкой. — Компаньонка. Сестра графа. Его любовница. — Он тряхнул головой, отгоняя картину, которую не мог вынести. — Мне даже не пришло в голову спросить, как ее зовут. Я просто предположил…
Кэри слабо улыбнулся, не очень то стараясь скрыть свои чувства.
— Какое счастье, что вы ошиблись. Эта девушка — именно то, чего вы хотели! Милая некрасивая простодушная женушка.
Остин едва сдержал дрожь отвращения, так как исполнительница песни перешла к припеву, фальшивя все больше.
— Некрасивая? Нет… она ужасна!
Судя по нарастающему ропоту присутствующих, не один он пришел к подобному заключению. Над толпой сердитыми шершнями загудели разговоры об обмане, мужчины стали обмениваться подозрительными взглядами. Робкое упоминание о колдовстве заставило нескольких рыцарей осенить себя крестными знамениями и попятиться прочь от помоста.
Если бы не громкий печальный вздох одного богато одетого дворянина, скопление рыцарей превратилось бы в опасную неуправляемую толпу. Но дворянин грустно покачал головой, так что сильно опаленное перо, украшающее его шляпу огромных размеров, упало ему на лоб.
— Да, страшный недуг. Леди Холли пыталась предостеречь меня, но красота ее была столь неотразима, что я не поверил ей.
Вслед за этим послышались приглушенные возгласы: «перепончатые лапы», «приступы слепоты», кто то даже боязливо пробормотал «оспа», и рыцари принялись осенять себя крестами.
По мере того как ропот распространялся по просторному залу, рыцари начали обмениваться понимающими кивками. Только теперь стала объяснима та поспешность, с которой граф искал жениха для своей дочери, предлагая за нее такое щедрое приданое. Несомненно, он рассчитывал выдать ее замуж, прежде чем облик ее успеет исказиться еще сильнее. Претенденты бросали боязливые взгляды в сторону помоста.
Истязание песней наконец завершилось. Молча оглядев дочь с головы до ног, граф шагнул вперед. Остин прищурился. Не раз в единоборстве его жизнь зависела от умения определить настроение противника, и сейчас рыцарь был готов поклясться, что стиснутые кулаки графа де Шастла тряслись не от унижения, а от бешенства.
Голос хозяина замка, щелкнув словно бич, разом прекратил все пересуды:
— Мы продолжим состязание в умении владеть словом. Кто первый воздаст хвалу моей дочери песней или стихами?
Тишина стала гнетущей. Свободное пространство перед помостом стало увеличиваться само собой. Рыцари пятились назад, пытаясь спрятать лютни и флейты за спину.
Остин будто прирос к месту.
Кэри шепнул ему на ухо:
— Не вы ли говорили, что «красивая жена — язва на счастье мужа»? Господь предоставляет вам возможность перехитрить судьбу. Не упускайте такой удачи.
Остин с тоской бросил взгляд в сторону соблазнительно манящей двери, затем снова посмотрел на помост, где стояла, глупо улыбаясь, девица, точно не понимая, какое впечатление произвела она на собравшихся. Ее отец, вытирая блестящий от пота лоб, осторожно отступал к занавесу.
Но Кэри лишил своего господина права выбора, с силой толкнув его в спину. Остин, пытаясь сохранить равновесие, шагнул вперед, вызвав взрыв насмешливых реплик.
Прочистив внезапно пересохшее горло, рыцарь расправил плечи и, положив руку на рукоять меча, громко объявил:
— Я пришел просить руки этой женщины!
Холли не могла скрыть довольную улыбку. Она уже предвкушала торжество победы. Ей не раз доводилось видеть, как ее представление покоряло зрителей, но впервые она наслаждалась таким эффектом, как сегодня.
Возможно, ее хитрость и не удалось бы осуществить, если бы на помощь не пришел, сам того не зная, лорд Фэрфакс, дворянин с опаленным пером, повторив нелепые россказни, которыми дурачила его Холли. После чего единственной причиной для беспокойства оставались приглушенные крики и стук, доносящиеся из кладовки наверху, где девушка с помощью Элспет заперла отца Натаниэля. Но и они становились все тише и тише.
Правда, Холли вынуждена была признать, что толстая короткая шея ее отца наливалась кровью; граф раскачивался на каблуках, готовый вот вот взорваться, словно кипящий котел, плотно закрытый крышкой. Но пройдет время, и он простит свою дочь. Простит, как всегда. Холли представила себе, с помощью каких ухищрений будет ублажать отца, и у нее на лице появилась довольная улыбка.
Во первых, она распорядится приготовить его любимый ужин: фазан, фаршированный розмарином и украшенный собственными перьями, крошечные маринованные каперсы, засахаренные фрукты и другие сладости.
Затем она наденет его любимое платье — фиолетовое, шитое золотом — и мантилью в тон ему. Холли едва сдержалась, чтобы не пощупать рукой волосы. Они постепенно отрастут, а до тех пор ей придется скрывать их под красивыми мантильями — их у нее предостаточно. Остается надеяться, что ресницы, которые она тоже принесла в жертву, отрастут так же быстро.
Когда отец сядет в обитое гобеленом кресло перед камином, она устроится на подушке у его ног, возьмет в руки арфу и споет его любимую песню, ту, которую пела ему ее мать, когда отец возвращался домой, недовольный тем, что загнал нового жеребца, или уставший после битвы с неугомонными валлийцами.
О, разумеется, некоторое время отец будет ворчать и дуться, но после того, как Холли допоет песню до конца, он печально покачает головой, тихо вздохнет и погладит ее по… по мантилье. После чего признается, как рад, что она осталась рядом с ним, и они отпразднуют ее изобретательность, выпив по кубку меда…
— Я пришел просить руки этой женщины!
Эти неожиданные слова оторвали Холли от сладостных мечтаний. Ее улыбка поблекла.
Девушка испуганно заморгала, обнаружив, что на безоблачном небосклоне ее будущего появилась черная грозовая туча. Туча огромных размеров, гонимая с запада ураганным ветром. Холли даже представить себе не могла, что незнакомец из ночного парка в свете дня окажется еще более внушительным.
Он возвышался над всеми прочими мужчинами, и его длинные непокорные волосы и всклокоченная борода резко контрастировали с их короткими стрижками на французский манер и вислыми усами.
Стройное тело излучало мощь. Он был рослым и сильным, но двигался при этом на удивление легко. Рыцарь не только внешне выглядел человеком другого народа, но и манерами и поведением отличался от англичан. Стройный торс без усилий держал вес его тела, и рыцарь, даже стоя совершенно неподвижно, всем своим видом излучал непринужденную легкость.
Холли никак не могла постичь, как этот неотесанный мужлан мог с завораживающей нежностью целовать ее губы. От одного только воспоминания об этом они запылали.
Первое потрясение сменилось неукротимой яростью. Значит, этот дикарь считает себя достойным стать ее мужем? Однако не далее как прошлой ночью он шел на свидание к другой девице — собираясь на следующий день просить у графа руки его дочери! И что еще хуже, когда его дама сердца опоздала на встречу, грубиян решил насладиться прелестями Холли, изменив своей предполагаемой невесте не с кем иным, как с нею самой! Девушка нахмурилась, сбитая с толку этим парадоксом.
— Подойдите сюда, сэр, — повелительным тоном произнес граф де Шастл.
Вырвавшееся у Холли при этих словах восклицание заслужило свирепый взгляд отца, предупредивший девушку, что графу очень хочется прекратить весь этот маскарад, но он не осмеливается устраивать такой грандиозный скандал на глазах у всех собравшихся.
Незнакомец решительным шагом двинулся вперед, и толпа, боязливо взирая на пристегнутый к его бедру огромный меч, расступилась, освобождая ему дорогу. Следом за ним шел, по видимому, оруженосец, щуплый и белокурый молодой человек.
— Ваше имя, сэр? — спросил граф де Шастл.
— Сэр Остин из Гавенмора.
При упоминании имени Гавенмор толпа снова забурлила. Холли быстро попыталась вспомнить, что она знает о нем, но обнаружила, что ей ничего не известно о дерзком валлийце с манерами медведя и непостоянным сердцем.
— Вы готовы восславить стихом мою дочь? — прозвучал вопрос ее отца.
Рыцарь смущенно опустил взгляд вниз, перевел его на закопченные балки под потолком, на стоптанные сапоги своего спутника — он был готов смотреть куда угодно, только не в глаза Холли. Она понимала, что не может винить его за это.
Наконец, глубоко вздохнув, рыцарь расправил плечи.
— Готов.
Нервная дрожь пробежала по спине Холли. От этого простого слова Гавенмора веяло мрачной безысходностью. Ее отец, махнув рукой, сказал:
— Можете начинать.
Перед тем как упасть в кресло, он бросил на дочь взгляд, недвусмысленно гласивший: «Надеюсь, девочка моя, ты удовлетворена».
Холли сплела руки, пытаясь скрыть внезапно охватившую их дрожь. Единственным ее утешением было то, что рыцарь, похоже, чувствовал себя еще хуже. Его спутник сунул ему в руку скомканный лист пергамента. Рыцарь искоса глянул на него, и по его заросшему лицу пробежала тень.
Хорошенько откашлявшись, он начал читать едва слышным голосом:
— Она наполняет мои сны, эта прекрасная дама…
Услышав прозвучавшие в толпе ехидные смешки, рыцарь, вскинув голову, снова взялся за рукоять меча. Холли, как и все присутствующие, затаила дыхание, ожидая, что рыцарь вот вот выхватит меч из ножен и, обуянный неистовой яростью, пойдет в толпу рубить направо и налево. Но рука рыцаря, вздрогнув раз другой, снова стиснула пергамент так, что побелели костяшки пальцев.
Его дальнейшая неуверенная речь была встречена почтительной тишиной.
Она наполняет мои сны, эта прекрасная дама. Я вижу ее г г гибкий стан и васильковые очи.
Рыцарь бросил на своего спутника полный муки взор, и даже Холли на мгновение стало жаль его. Белокурый оруженосец подбадривающе подмигнул, тем не менее старательно держась подальше от огромных смуглых ручищ.
Закрыв глаза, я опять вижу мою даму:
Ее белоснежное чело и вьющуюся…
Рыцарь несмело взглянул в сторону помоста. Холли оскалила натертые каштаном зубы, надеясь, что он сочтет это за кокетливую улыбку. Рыцарь рассеянно сунул руку под кольчугу, а взгляд его, точно прикованный, никак не мог оторваться от неровных клочков волос, украшающих голову девушки.
— …щетину, — закончил он.
Его спутник испуганно встрепенулся. На всех вдруг напал приступ кашля. Какой то мужчина, облаченный во все черное, поспешно выскочил за дверь, и со двора донесся приглушенный смех.
— Прядь, — стиснув зубы, пробормотал Гавенмор.
Скомкав пергамент в кулаке, он застыл, словно превратившись в каменное изваяние.
Спасение пришло оттуда, откуда его никто не ждал. Граф де Шастл, вскочив с кресла, захлопал с таким воодушевлением, что у остальных собравшихся не было иного выбора, кроме как присоединиться, дабы не навлечь гнев хозяина.
Перекрывая нестройный хор неискренних возгласов одобрения, отец Холли воскликнул:
— Отличные стихи, сэр Остин Гавенмор! Итак, найдется ли среди вас человек, который дерзнет оспаривать первенство у такого мастера красноречия?
И снова на зал опустилась тишина, наполненная шарканьем ног и смущенным покашливанием. Рыцари переминались с ноги на ногу и бросали тоскливые взгляды в сторону двери.
— Что ж, отлично, — объявил граф. — Я провозглашаю сэра Остина победителем в поэтическом состязании. Предлагаю перейти на арену. Вероятно, многие из вас предпочитают беречь свой пыл для ристалища.
Толпа бросилась к двери. У Холли появилось подозрение, что большинство рыцарей пронесется на лошадях по подъемному мосту, покидая замок, прежде чем застывший перед помостом великан успеет моргнуть глазом.
Холли повернулась было к отцу, но его ледяной взгляд остановил ее. Развернувшись, граф исчез за парчовым занавесом.
Девушка рассчитывала, что отец отменит турнир. Теперь же она убедилась: весь ее замысел пошел прахом. И все потому, что какой то валлийский мужлан упрямо не хочет признавать себя побежденным.
Холли обернулась, чтобы удостоить сэра Гавенмора гневным взглядом, но перед помостом никого не было. Судя по всему, он поспешил покинуть замок вместе с остальными рыцарями.
Но девушка не успела сполна насладиться презрением к великану с трусливой душой, так как рука отца, высунувшаяся из за занавеса, схватила ее за запястье и утащила с помоста.
Холли послушно брела за отцом, чувствуя, что будет жестоко наказана. До сих пор отец лишь несколько раз драл ее за уши, но нынешняя проделка, похоже, заслуживает знатной взбучки. Что ж, философски вздохнула Холли, лучше поскорее покончить со всеми неприятностями и сосредоточиться на том, как вернуть расположение отца.
Но когда граф, затащив дочь подальше от посторонних глаз, развернул ее к себе, Холли увидела у него на лице не багровый румянец гнева, а мертвенную бледность страха.
— Имеешь ли ты представление, над кем тебе вздумалось пошутить?
— Ну да, папочка, знаю, ты воображаешь, что бываешь страшен в гневе, но я тебя нисколечко не…
— Я говорю не о себе, — процедил граф. — Я имел в виду этого Гавенмора.
Холли совершенно не хотелось раскрывать, что произошло между нею и валлийским рыцарем, поэтому она заставила себя небрежно рассмеяться.
— Он очень милый. Валлийский дикарь с отвратительным поэтическим вкусом.
Закинув голову, отец приблизился к ней вплотную.
— Сэр Остин Гавенмор — один из самых отважных и опасных рыцарей во всем Уэльсе. И самый непредсказуемый. Если я чем либо задену его честь или возбужу в нем ярость, это, весьма вероятно, выльется в возобновление военных действий между Англией и Уэльсом. И тогда, если мою голову не потребует Гавенмор, ее потребует наш король. — Граф в тревоге стал расхаживать по тесной комнате. — Я должен был стащить тебя с помоста, как только ты появилась на нем в таком нелепом виде. Но мне и в голову не могло прийти, что у какого то сумасшедшего хватит ума все же просить твоей руки. А теперь уже слишком поздно.
Отцовский гнев Холли переносила гораздо лучше, чем отчаяние.
— Может быть, мне следует сознаться в обмане? — тихо произнесла она. — Принести публично извинения?
— И обесчестить себя перед всей Англией? Какой порядочный дворянин захочет взять в жены бесстыжую лгунью? Тогда тебе уж лучше просто сбрить до конца остатки волос и уйти в монастырь. — Граф взъерошил волосы, став похожим на дочь, и пробормотал: — Полагаю, лучше иметь мужем такого дикаря, как Гавенмор, чем вообще не иметь никакого.
Не в силах выразить свое несогласие, Холли просто пригладила растрепанные волосы отца.
— Не беспокойся, папа. Самонадеянный нахал скорее всего уже давно на пути в Уэльс. Лишь минутное затмение ума заставило его просить моей руки.
Отмахнувшись от ее ласк, граф пронзил дочь ледяным взглядом, заставившим ее похолодеть.
— Моли бога о том, чтобы ты оказалась права, девочка моя, ибо Гавенмор за последние пять лет завоевал все до одного призы на всех без исключения состязаниях, в которых принимал участие. И если ты ошиблась, то, скорее всего тебе придется стать самой необычной его наградой.
Королева любви и красоты, царица турнира восседала в тронной ложе, предоставляя возможность всем вдоволь насладиться язвительными шутками по поводу ее титулов.
Холли ерзала на жестком стуле, мучимая скатанными полосами ткани, которые засунула ей под платье Элспет. Туго стянутая грудь начинала болеть, а желание почесать оболваненную голову становилось просто невыносимым. Полуденное солнце нещадно палило ее нежную кожу. Девушка слизнула пот с верхней губы, набрав при этом полный рот сажи, с помощью которой едва заметный нежный пушок превратился в черную полоску усов.
Половина претендентов уже скрылась в неизвестном направлении. Остались только те рыцари, кто присягнул на верность ее отцу, а также горстка упрямцев, не желающих запятнать свою честь пересудами о трусости. Они толпились возле арены, неохотно облачаясь в доспехи и готовя коней к турниру, который, как все были уверены, не состоится.
К рыцарям присоединилась толпа любопытных: крестьяне из окрестных деревень, непоседливые мальчишки, слуги из замка, красотки из лагеря на склоне холма, со спутанными волосами и глазами, слипающимися от бессонных ночей, проведенных в объятиях случайных кавалеров.
Их пронзительному хохоту вторили более пристойные, но такие же злобные смешки дам, собравшихся на галерее. Тетки и кузины, рассевшиеся по деревянным скамьям, старались отодвинуться от Холли как можно дальше, словно она была больна заразным недугом, и они боялись, проснувшись как нибудь поутру, обнаружить, что волосы и ресницы их выпали, а то, что осталось на голове, торчит в разные стороны.
Девушка украдкой бросила взгляд на отца. Граф с каменным лицом восседал на троне рядом с дочерью. Ноги его не доставали добрых шести дюймов до пола ложи. Отец резко обрывал все попытки Холли заговорить с ним. Охваченная отчаянием, девушка вынуждена была молча сидеть под всеобщими насмешливыми взглядами, желая только одного: чтобы все это как можно скорее закончилось.
Когда на турнирном поле появились герольды, Холли решила, что ее желание близко к осуществлению. Вот сейчас никто из рыцарей не выйдет на поединок, и она вернется к себе в комнату. Конечно, ее ждет заслуженный нагоняй от отца, но потом счастливая спокойная жизнь пойдет своим чередом. Холли заерзала на троне, испытывая острое желание освободить от тугих повязок затекшую грудь.
Трубачи подняли сверкающие золотом трубы. По туманному воздуху разнеслись резкие звуки.
Зевнув, Холли почесала голову, предвкушая скорый послеобеденный сон.
В дальнем конце арены возник словно из воздуха одинокий всадник. Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Холли вскочила на ноги, стиснув внезапно вспотевшими ладонями перила ложи.
Валлийский рыцарь уверенно провел рослого гнедого жеребца мимо зрителей, и граф де Шастл, не удержавшись, пробормотал:
— О вкусах этого парня относительно стихов и женщин ничего хорошего не скажешь, но в лошадях он толк знает.
Если бы Холли смогла выдавить хоть слово, возможно, она и согласилась бы. Несомненно, красивое и вместе с тем устрашающее зрелище представлял этот рыцарь, молодцевато сидевший на коне. Его доспехи под стеганым камзолом были очень скромные: простая кольчуга, локти и голени были защищены железными пластинами. Шлем с забралом скрывал черты его лица, придавая ему еще более внушительный и угрожающий вид.
Моля бога о том, чтобы рыцарь не заметил, как она вскочила с места, Холли рухнула на трон, пытаясь побороть охватившее ее возбуждение.
— Не знаю, к чему он утруждал себя тем, что надел шлем. Мне кажется, его голова настолько крепкая, что выдержит любые удары.
Жеребец, покрытый попоной, тусклые зеленые и алые цвета которой повторяли цвета камзола всадника, приблизился к трибуне, и обрывки взволнованных восклицаний тетушек и кузин Холли стали настолько громкими, что просто нельзя было не услышать их.
— Да, Гавенмор… дерзкий и самоуверенный…
— …он привел на ристалище лишь одного оруженосца, но, по слухам, в лесу прячется тысяча валлийцев, готовых по одному его слову броситься в битву.
Холли почувствовала, как при этих словах напрягся отец.
— …неотесанный дикарь…
— …когда то несметно богатый…
— …лишены графского титула после того, как его отец убил свою жену.
— Убил? Я слышала, он съел ее!
Приглушенный ответ, слишком тихий, чтобы Холли смогла уловить его, вызвал отвратительное хихиканье сплетниц.
В груди у Холли росла и твердела ледяная глыба страха. Боже милосердный, над кем же она подшутила? Но времени горевать о своем безрассудстве у нее не было: конь и всадник подъехали к самой ложе.
Гавенмор остановил беспокойное животное, сжав ему бока могучими ногами, потом поднял руку в стальной перчатке, показывая королеве турнира длинное копье, которым ему предстояло сражаться за ее честь.
Если бы Холли не оцепенела от ужаса, она бы присела, прячась от взора рыцаря. Она в упор смотрела на толстое древко, пока у нее не зарябило в глазах. Ей даже пришла в голову мысль, не броситься ли на копье, чтобы разом покончить с этим кошмаром, но его смертоносное острие было опущено вниз.
Граф де Шастл далеко не по отечески ткнул дочь локтем в бок.
— Твой рыцарь желает получить от тебя какой нибудь подарок. Что ты можешь предложить ему?
— Я… э… ну…
Холли с ужасом оглядела свой наряд, сознавая, что, если она потянет не за то, что надо, весь ее маскарад рассыплется прямо на глазах у публики.
Гавенмор нетерпеливо привстал на стременах. У Холли мелькнула мысль, что, возможно, еще не слишком поздно попытаться испугать этого настойчивого поклонника. Задрав юбки, она сняла с ноги чулок, который стащила у Элспет. Заметив, что глаза рыцаря, сверкающие под забралом, скользнули вниз, девушка торопливо одернула юбки. Стройные ноги никуда не спрячешь.
Холли затейливым узелком завязала на древке копья заштопанный чулок. Похлопав голыми веками, она томно прокаркала:
— Да сопутствует вам удача на арене турнира, сэр. Мое сердце будет с вами.
Ответ рыцаря, к счастью, заглушил шлем. Гавенмор развернул коня, и Холли успела радостно подумать, что сейчас он помчится прямиком в Уэльс, а может быть, и до самого Багдада.
Но рыцарь остановился на краю ристалища и откинул забрало. Взгляд его прищуренных глаз старательно избегал Холли, задерживаясь на лицах всех сидящих рядом с ней женщин, вызывая у них этим нервные смешки.
Холли стремительно обернулась, пронзенная неведомой прежде болью. Неужели целью его ночного визита в парк была одна из вечно хнычущих кузин Тьюксбери?
Рыцарь резким движением опустил забрало, предоставив Холли теряться в догадках, нашел ли он ту, которую искал.
Гавенмор подъехал к краю посыпанного песком с опилками поля, и маршал турнира громко провозгласил:
— Претенденты, займите места!
Сопровождаемый насмешками и издевками лорд Фэрфакс, взяв щит и копье, сел на своего коня и направился к противоположному краю арены. Холли отметила, что он, сняв со шляпы опаленное перо, прикрепил его к шлему.
Граф де Шастл, встав, поднял обе руки. В его благословении недоставало искренности.
— Сражайтесь честно, господа, и будьте милосердны к противнику.
Трубы затрубили, и под громкие приветственные крики дворян и рев простолюдинов лошади полным галопом помчали всадников навстречу неизбежному столкновению. Гавенмор скакал, низко пригнувшись к спине своего коня, слившись воедино с благородным животным. Холли стиснула ограждение ложи, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце.
Гавенмор сделал копьем одно движение. Лорд Фэрфакс вылетел из седла своего скакуна.
Холли смущенно отвела взор. Презрительные возгласы и свист, встретившие лорда Фэрфакса, с глупым видом поднявшегося с земли и стирающего пыль со слетевшего с головы шлема, подтвердили ее подозрение. Копье Гавенмора даже не задело противника. Холли усомнилась, что лорд Фэрфакс оставался в седле достаточно долго, чтобы услышать свист рассекаемого копьем валлийца воздуха.
Победа над следующим противником потребовала от Гавенмора еще меньше усилий. Сэр Генри Совермот слетел с коня прежде, чем его противник успел поднять копье.
Холли все больше проникалась ужасом, понимая, что теперь, когда от ее хваленой красоты ничего не осталось, бывшие воздыхатели не желают рисковать своей шеей ради того, чтобы спасти ее из лапищ валлийского великана.
Гавенмор был еще больше дочери недоволен трусостью английских рыцарей. После того как его третий противник ухитрился свалиться с коня прежде, чем герольды протрубили сигнал к началу поединка, он, отшвырнув щит и копье, соскочил с коня. Стряхнув руку попытавшегося было остановить его оруженосца, рыцарь вышел на середину ристалища, ничуть не менее страшный без коня и копья.
Ничто не нарушало напряженной тишины, опустившейся на арену. Рыцарь откинул забрало, бросив на противников взгляд, полный осуждающего презрения.
Выхватив двуручный меч, он рассек им воздух.
— Английские шавки! Неужели среди вас не найдется ни одного настоящего мужчины, готового сразиться со мной в честном поединке?
Видя, что ее отец поднимается с кресла, Холли едва сдержалась, чтобы не попытаться остановить его. Вне себя от стыда, граф де Шастл не имел сил изобразить даже подобие воодушевления. Пора было положить конец этому позорищу.
— Если других претендентов нет, я вынужден провозгласить сэра Остина побе…
Его прервал звучный властный голос:
— Не спешите, милорд. Я более чем готов дать бой этому валлийскому дикарю за право просить руки нашей прекрасной дамы.
Закутанный в плащ человек, державшийся поодаль от толпы, откинул с лица шелковый капюшон. Его насмешливый взгляд обратился не на сэра Остина и не на отца Холли, а на нее саму.
Поднявшись с места, девушка взглянула на нового соискателя ее руки и обнаружила, что смотрит в черные недобрые глаза Эжена де Легге, барона Монфора.


Вернуться к началу
  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 25-09, 10:52 
6

Эжен направился сквозь толпу к ложе. Его гибкая скользкая походка разительно контрастировала с движениями Гавенмора, в которых сквозила сдерживаемая сила. Эжен взошел по лестнице к трону, и Холли, почувствовав, как предательски задрожали ее колени, рухнула в кресло. В отличие от всех прочих мужчин, собравшихся на ристалище, он посмотрел ей прямо в лицо, перед тем как опуститься на колено и поднести к губам ее ледяные пальцы.
— Хитрая девчонка, — прошептал Эжен, делая вид, что целует Холли руку, — твой маскарад мог обмануть всех этих болванов, но меня так легко не проведешь. Впрочем, ты очень упростила мою задачу. После того как я расправлюсь с этим валлийским дикарем, у тебя останется только одна роль — роль моей супруги, и лишь одна сцена — кровать в моей спальне.
Его мокрые губы коснулись ее пальцев. Холли, отдернув руку, нарочито тщательно вытерла ее о край юбки.
— Да, это действительно будет представление, милорд, ибо я не испытываю даже намека на чувства, приличествующие исполнению супружеских обязанностей.
Улыбка Эжена стала ледяной, и по спине Холли пробежала нервная дрожь. Барон попятился прочь от трона, кланяясь на каждом шагу, а девушка грустно улыбнулась иронии судьбы — именно сейчас ей, как никогда, нужен был защитник.
Холли бросила полный отчаяния взгляд на Гавенмора. Рыцарь, с мечом наготове, прищурившись, наблюдал за этим странным разговором.
Она вздрогнула, испуганная внезапным прикосновением к ее руке. Граф де Шастл благодушно усмехнулся.
— Как мы могли забыть про Монфора? Барон вытащит нас из этой передряги. Он станет тебе хорошим мужем, девочка моя, вот увидишь.
Холли надеялась, что ее слабый стон можно было истолковать как знак согласия. Не требовалось богатого воображения, чтобы представить будущее супруги Эжена. Как только красота ее начнет блекнуть и на глаза барону подвернется хорошенькая тринадцатилетняя богатая наследница, ей останется только одно: падение вниз головой со стены замка.
Как только маршал турнира объявил нового претендента, трое оруженосцев бросились облачать Эжена в латы, сверкавшие так, словно в них отражался огонь кузницы, в которой их ковали.
На этот раз напутствие графа де Шастла звучало убедительно:
— Сражайтесь честно, господа, и будьте милосердны к противнику!
Обнажив меч, Эжен двинулся навстречу Гавенмору. Холли пожалела о том, что коротко остригла ногти, так как теперь ей оставалось только кусать нежную кожу кончиков пальцев.
Рыцари закружились по полю, подобно учуявшим запах добычи волкам. Возможно, это зрелище и захватило бы Холли, если бы не сознание, что победитель получит полное право вонзить свои клыки теперь уже в нее саму. Гавенмор был тяжелее Эжена по меньшей мере на два стоуна , но это его превосходство уравновешивала гибкая подвижность де Легге. Барон, проворный, как ртуть, ускользал от могучих выпадов валлийского рыцаря.
Наконец клинки с убийственным лязгом ударились друг о друга. Холли вздрогнула, так как Гавенмор получил по шлему удар, от которого обычный человек скорее всего не удержался бы на ногах. Зрители ответили на это одобрительным ревом. Девушка нахмурилась. Эжен не пользовался в округе особой любовью, но в данный момент они приветствовали бы самого сатану, если бы тот вызвался дать взбучку валлийскому великану и отстоять драгоценную английскую честь, вступиться за которую они не решились.
После следующего выпада Эжена на рейтузах Гавенмора проступило темное кровавое пятно. Со спокойным недоумением рыцарь взглянул на рану. Эжен поднял забрало.
— Не желаете ли сдаться? — язвительно ухмыльнулся он. — Боюсь, если я расчленю вас на глазах у моей невесты, это ранит ее нежные чувства.
Только когда Гавенмор, сорвав с себя шлем, отшвырнул его прочь, Холли осознала, что перестала дышать. Во всклокоченной бороде валлийца сверкнула ослепительная улыбка. Смахнув пот со лба, он сказал:
— Сэр, вам следует думать о том, как бы не обидеть меня, а не эту даму.
После этого честного предупреждения он, взревев, точно разъяренный бык, бросился вперед. Холли затруднилась бы ответить, кто покорился своей участи первым: Эжен или толпа. Наконец то все воочию увидели необузданного дикаря, которого так боялись. Под неистовым натиском Гавенмора Монфору оставалось лишь отступать, отражая непрекращающиеся удары великана.
Зрители уныло смолкли, но когда Гавенмор нанес Эжену по шлему страшный удар плашмя, от которого в ушах барона, вероятно, будет звенеть недели две, Холли с радостным криком вскочила с места. Запоздало осознав, что все, включая побледневшего, как полотно, отца, с изумлением смотрят на нее, она с глуповатым видом поспешила сесть, жалея об отсутствии надежной защиты ресниц.
Гавенмор все наступал. Эжен все пятился назад. Наконец, споткнувшись, он упал навзничь на песок. Сверкающий шлем откатился в сторону, меч выпал из его руки.
Холли закрыла лицо руками, но сквозь растопыренные пальцы все же увидела, как Гавенмор приставил острие меча к кадыку Эжена. Она успела подумать, потрудился ли кто нибудь предупредить валлийца, что поединки ведутся не на смерть.
— Сэр, вы сдаетесь?
В его твердом голосе не было и намека на издевку, которая сквозила в вопросе Эжена.
После недолгого мучительного колебания Эжен поднял руки, признавая свое поражение.
— Сдаюсь, — сдавленно произнес он, словно его душила собственная кровь. Или гордость.
С дальнего конца поля донесся одинокий приветственный клич. Холли увидела, как оруженосец Гавенмора запрыгал от радости, размахивая над головой поношенной шляпой. По сигналу своего господина он поспешил к изгороди за конем.
Повернувшись к Эжену спиной, рыцарь направился к ложе. Его нетвердая походка выдавала усталость, да и полученная рана давала о себе знать.
У него за спиной Эжен приподнялся на локтях. Солнечный луч сверкнул на смертоносном лезвии меча, который он приготовился метнуть в беззащитную спину Гавенмора.
Время замедлило бег настолько, что Холли, казалось, могла сосчитать все до одной пылинки, лениво кружащиеся в воздухе. Доносившуюся издалека песню жаворонка заглушил монотонный гул в ее ушах.
Оглядевшись вокруг, Холли с ужасом осознала, что ни одна живая душа не собирается предостеречь валлийского рыцаря. Он ничем не оскорбил собравшихся, просто умело и доблестно бился на арене, и тем не менее они сейчас допустят подлое убийство — лишь потому, что он чужой среди них.
Внезапно не бородатое лицо Гавенмора, а жестокие лица зрителей показались Холли чужими. Ее отец дернулся было, но тотчас же снова опустился в кресло. Девушка считала его самым порядочным человеком, однако сейчас и он был готов принести валлийца в жертву своей корысти.
Лишь единственное завороженно долгое мгновение Холли позволила себе созерцать нарисованную ее фантазией картину. Одним хладнокровным расчетливым ударом она избавится и от Эжена, и от упрямца валлийца. Бесчестие Эжена не позволит ему требовать причитающуюся победителю награду. А Гавенмор умрет. Его огромное тело будет лежать распростертым на песке, как вчера вечером оно лежало в парке. Жизненные силы покинут его. Солома жадно впитает вытекшую кровь. Бледная маска смерти навеки застынет у него на лице.
Эжен вскинул руку.
Холли вскочила на ноги.
«Холли, говори только очень тихим голосом, иначе перенапряжешь связки».
Холли едва удержалась от того, чтобы не оглянуться назад и удостовериться, не сбежал ли отец Натаниэль из чулана, но вовремя поняла, что это наставление прозвучало лишь у нее в голове. Перевесившись через перила ложи, Холли крикнула что есть силы:
— Гавенмор! Берегись!
Стремительно повернувшись, рыцарь инстинктивно вскинул руку. Меч Эжена, скользнув по железной перчатке, тяжело шлепнулся на землю. Гавенмор окинул меч Долгим пристальным взглядом, затем, подобрав его, направился к лежащему на земле барону. Холли съежилась от страха, гадая, не подписала ли она Эжену, сама того не ведая, смертный приговор. Гавенмор, если ему будет угодно, может с полным правом пронзить вероломному Монфору сердце.
Но он, повернув меч, швырнул его рукояткой вперед на колени Эжену, словно показывая, что этот человек с оружием в руках ничуть не опаснее для него, чем безоружный. Это оскорбление было страшнее пощечины.
— Вы низкий трус, сэр, и вы бесчестите этот турнир. Эжен не сделал ни одного движения, чтобы взять меч, но весь содрогнулся от бессильной ярости.
— Спеши насладиться своей невестой, Гавенмор. Скоро она овдовеет.
Не обращая внимания на эту угрозу, валлийский рыцарь снова направился к ложе.
Холли завороженно ждала его приближения, чувствуя себя всецело в его руках, как и вчера вечером, когда ветвь вяза вцепилась ей в волосы. Ее колени упрямо не желали согнуться, не позволяя ей опуститься в кресло, где она могла бы по крайней мере занять приличествующую позу.
Кратковременное облегчение Холли получила, лишь когда огненно рыжая девчушка, нырнув под веревочное ограждение, подбежала к рыцарю, сжимая в пухленькой ручонке венок из колокольчиков. Гавенмор принял цветы, смущенно склонив голову, чем вызвал у малышки бурю восторга.
Рыцарь начал подниматься по узкой лестнице, сотрясая решительными шагами деревянную галерею. Набрав в грудь побольше воздуха и собравшись с силами, Холли повернулась к нему, демонстрируя уродство, которое сама же сотворила с собой. Галерея, все поле, даже погожий весенний день застыли в ожидании, затаив дыхание.
Холли заставила себя встретиться взглядом с Гавенмором и тотчас же пожалела об этом. Рыцарь посмотрел ей прямо в глаза, и его лицо исказилось от недоумения. Холли поспешно опустила голову. Ни она, ни Элспет не могли ничем скрыть необычный цвет ее глаз.
Девушка ждала, что Гавенмор громко провозгласит свою победу, что он потребует у ее отца по праву принадлежащий ему приз. Но она никак не ожидала того, что случилось в следующее мгновение. Скрывая уродство обкромсанных волос, Гавенмор возложил на чело невесты прелестный венок из колокольчиков.
Холли почувствовала, что дрожит от стыда. Рыцарь, опустившись перед ней на колено, склонил взъерошенную голову и поднес к губам руку девушки.
— Любовь моя, — сказал он, и в этих простых словах прозвучали одновременно и признание и клятва.


Вернуться к началу
  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 25-09, 10:56 
7

Покинув благодать полуденного тепла, Холли проскользнула в часовню замка, где каменные стены в шесть футов толщиной сохраняли прохладу круглый год. Она надеялась обрести здесь уединение, но нисколько не удивилась, застав в часовне отца, стоящего перед гробницей ее матери, прижимая ладони к холодному граниту, словно пытаясь почерпнуть от него сил.
Девушка осторожно приблизилась к отцу. Высеченный в камне лик матери не передавал той мягкости и теплоты, которые сохранились в воспоминаниях Холли. Фелиция де Шастл не была красавицей. Ее обаяние было неброским: курносый нос и пухлые губы, придававшие их обладательнице миловидную пикантность, невозможно воссоздать в камне, каким бы талантом ни обладал ваятель.
— Папа? — неуверенно произнесла Холли.
Короткие толстые пальцы отца ласково гладили каменные локоны его супруги.
— Я подвел мою милую Фелицию… Я подвел вас обеих…
Холли даже не могла представить себе, как ранит ее боль, прозвучавшая в словах отца.
— Ну что ты, нет! Если бы мама была сейчас с нами, ее бы наверняка позабавила вся эта затея.
— Я рад, что она не дожила до этого дня, — сокрушенно покачал головой отец. Он был безутешен. — Лучше умереть, чем присутствовать при таком позоре. Фелиция предупреждала меня о твоем упрямом нраве, говорила, что я должен защищать тебя от тебя самой. Но я не слушал ее. Как только она умерла, я пошел у тебя на поводу, потакал всем капризам. Когда ты начинала дуться и капризничать, я тотчас же уступал тебе. И теперь моя слабохарактерность обернулась для нас катастрофой.
Как и все обитатели Тьюксбери, отец, казалось, смотрел на Холли с жалостью. Девушка схватила его за просторный рукав.
— Папочка, никакая это не катастрофа. Возможно, если мы пойдем к сэру Остину и все объясним ему… кажется, он человек достаточно рассудительный.
Эти слова даже самой Холли показались наивными. Она ведь говорит о мужчине, гнавшемся за ней с обнаженным мечом по парку, обвинившем ее в колдовстве, поцеловавшем ее с пылкой страстью — при воспоминании об этом у Холли до сих пор начинала быстрее бежать кровь по жилам, — после чего попеременно угрожавшем обесчестить ее и стыдившем за распутное поведение. Ничего не скажешь, рассудительный!
— А если он заупрямится, ты не сможешь заточить его в темницу замка? — робко спросила Холли, стараясь не обращать внимания на укор совести. — Всего на несколько лет, пока он немножко не поостынет.
Отец отпрянул от нее, вырвав рукав из ее пальцев. Его звучный голос раскатами грома, предвещающего бурю, отразился под сводами:
— Да, давай пойдем вместе к этому Гавенмору и объясним ему, что ты просто пошутила и выставила нас обоих на посмешище! Мы скажем ему, что я намереваюсь нарушить свою клятву выдать тебя замуж за победителя этого турнира и навеки запятнать этим имя Тьюксбери. А если рыцарю вздумается осадить замок и взять тебя силой, тогда что? Соблаговолит ли он и в этом случае оказать тебе честь, взяв в жены, или же просто накажет за издевательство над собой? — Стремительно повернувшись на каблуках, граф де Шастл бросил прямо в побледневшее лицо дочери: — Да, мы пойдем к нему, ты и я, и скажем, что доблестный гордый рыцарь преклонил перед тобой колено, удовлетворяя глупый каприз!
Холли давно не видела отца в таком гневе. Его отповедь только еще больше усилила охватившее ее чувство вины и стыда. Она беспомощно покачала головой.
— Правда, я не хотела ничего дурного!
— Ты слишком далеко зашла в своих шутках, дочка. Но на этот раз ты подписала себе приговор. Как я и обещал, валлийский рыцарь возьмет тебя в жены. — Следующие слова отца прозвучали так тихо, что Холли усомнилась, были ли они предназначены для ее слуха. — Ты могла бы выбрать себе достойного супруга. Мужчину, который обожал бы тебя. Мужчину, который почитал бы за честь поцеловать край твоего платья.
Если бы Холли могла выдавить хоть слово, она бы воскликнула, что никто ей не нужен. Она считала себя просто красивой куклой, которую превозносят лишь за внешние достоинства. Холли ни за что бы не отдала свое сердце мужчине настолько глупому, чтобы обожать ее, лелеять и выставлять напоказ как ценную безделушку. Но Холли знала, что еще один удар добьет отца, поэтому, подобрав юбки, она поспешила оставить его наедине со своей печалью.
Когда его дочь, исказившая до неузнаваемости свою внешность, стремительно покинула часовню, Бернар де Шастл сделал то, что не осмеливался сделать все тринадцать лет, прошедшие после смерти его супруги.
— Будь ты проклята, Фелиция! Я сделал для Холли все, что мог. Остальное — твоя вина!
Выйдя из часовни, Холли побежала в парк, терзаемая страхами, что после бракосочетания, назначенного на вечер, она навеки лишится возможности находиться в уединении.
Светлый весенний день так не соответствовал ее мрачному настроению. Толстый шмель довольно жужжал, кружась над цветком первоцвета. Бабочки порхали среди фиалок и гелиотропов, и солнечный свет играл в кружевах их крылышек. Сладкий запах жасмина щекотал ноздри.
Несмотря на пригревающее весеннее солнышко, она никак не могла стряхнуть с себя холод часовни. Еще более невыносимым, чем горькие слова отца, было разочарование, которое Холли увидела у него на лице. Она любила отца и никак не собиралась доставлять ему огорчения. Вчера придуманный ею план казался Холли таким удачным…
Она провела рукой по веревке, и от ее прикосновения качели слабо колыхнулись. Холли пыталась понять, почему ее отец не желает пойти на какую нибудь хитрость, а намерен отдать ее в жены неотесанному гиганту валлийцу, который увезет ее в свои далекие дикие края.
Примятая трава у скамейки до сих пор хранила следы его падения. Холли вспомнила, как он лежал, раскинув руки, одновременно такой могучий и беззащитный. Она провела кончиками пальцев по губам, которые все еще хранили память о поцелуе рыцаря. О поцелуе, предназначавшемся не ей, а другой женщине.
Прогоняя эту неприятную мысль, Холли закрыла глаза, отдаваясь воспоминаниям и заново переживая то волшебное мгновение.
Чья то ладонь грубо зажала ей рот. Железная рука стиснула ее запястье.
У Холли успела мелькнуть безотчетная мысль о том, что Гавенмор каким то образом разгадал ее обман, кликнул своих вассалов, скрывавшихся в лесу, и теперь они берут приступом стены Тьюксбери, неся смерть всем обитателям замка и в первую очередь ей самой.
Услышав хрипловатый шепот, Холли испытала огромное облегчение, в то же время чувствуя, как ее захлестывает отвращение.
— Ну что, своенравная девчонка, добилась своего! Но, похоже, исход твоей затеи оказался не совсем таким, как тебе хотелось.
Холли еще могла терпеть слова отца, вторившие голосу ее совести, но выслушивать оскорбительные высказывания Эжена де Легге у нее не было ни малейшего желания. Она что есть силы ударила барона пяткой по голени.
Тот выпустил ее, охнув и выругавшись неподобающим для рыцаря образом.
Холли резко повернулась к нему. Прежде Эжен не посмел бы и пальцем ее тронуть, но теперь ему было нечего терять. После унизительного поражения на турнире он, казалось, совсем потерял разум. Даже несмотря на распухшую скулу и разбитый до крови подбородок барона Холли не могла проникнуться к нему состраданием: его сверкающий злобой взгляд вызывал у нее одно лишь презрение.
Присев в глубоком реверансе, Холли склонила голову. Венок из колокольчиков не удержался на коротко остриженных волосах и сполз ей на глаза.
— Вы пришли за тем, чтобы еще раз насладиться моею красотой, милорд? Привели ли вы с собой менестреля, готового воспеть хвалу моим роскошным волосам? Моим жемчужным зубам?
Растянув рот в издевательской улыбке, она обнажила черные зубы.
Эжен окинул ее наглым взглядом, задержавшись на стянутой груди и раздувшихся от подложенного тряпья бедрах.
— Гавенмор лишен воображения и не в состоянии представить себе, какие сокровища скрываются под этим нелепым нарядом, но мне они прекрасно известны. — Его глаза вспыхнули похотливым огнем. — Мне следовало бы взять тебя силой при первой же нашей встрече. После того как я обесчестил бы его единственную дражайшую доченьку, твоему отцу не оставалось бы ничего другого, как сыграть нашу свадьбу. Теперь же, похоже, у меня нет другого выбора, кроме как пожелать тебе поскорее овдоветь.
Холли взглянула на него с любопытством.
— И вы не собираетесь раскрыть мой обман?
Эжен долго мычал, глядя на нее, и его задумчивая усмешка показалась девушке страшнее злобной гримасы.
— У меня была мысль показать всем, какая ты лживая сучка, но я решил, что замужество с этим валлийцем станет тебе гораздо более достойным наказанием. Возможно, усладив в постели этого зверя Гавенмора, ты с большей охотой раздвинешь очаровательные ножки перед благородным мужчиной. — Он отвесил ей учтивый поклон. — Желаю вам всего хорошего, миледи. До скорого свидания.
Эжен удалился, прихрамывая. Тот, кто не знал правды, решил бы, что это заслуженная боевая рана дает себя знать.
«Усладив в постели этого зверя Гавенмора…»
Эти грубые слова висели в воздухе, словно проклятие. Холли поежилась. Она как то не задумывалась об интимных отношениях, являющихся следствием брака. Более того, она весьма смутно представляла себе, что именно связывает мужа и жену. Своей неосведомленностью в этом вопросе Холли была всецело обязана тому, что отец Натаниэль — непревзойденный мастер софистики — с помощью словесных ухищрений сознательно обходил эту тему.
Натаниэль!
Взгляд Холли взлетел к вершине башни, где располагалась ее комната. Захваченная волнующими событиями, девушка едва не забыла про заточенного в чулане священника. Священника, которого через несколько часов призовет ее отец для совершения таинств брака. Если, конечно, бедняга не задохнулся в тесной каморке и не лежит сейчас на полу, судорожно ловя ртом остатки воздуха.
Подобрав юбки, Холли понеслась наверх по наружной лестнице, внезапно воспрянув духом. Если когда либо ей и нужна была мудрость Натаниэля, так это сейчас.
Холли хлопала священника по бледным щекам, а Элспет брызгала ему в лицо водой. Когда отец Натаниэль, вывалившись из чулана, увидел перед собой изменившуюся до неузнаваемости Холли, краска схлынула с его лица и он рухнул в обморок.
Пока вокруг священника хлопотала служанка, возвращая его к жизни, Холли поспешно излагала ему свой замысел, но, выслушав ее план, отец Натаниэль снова лишился чувств.
Слабые хлопки Холли по щекам священника, вероятно, не оказывали на него никакого действия. Не поднимаясь с колен, девушка обернулась к Элспет, встревоженно наморщив лоб.
— Наверное, надо еще.
Служанка, пожав плечами, вылила из кувшина остатки холодной воды на бледное лицо священника. На лице няньки было написано осуждение, но глаза искрились от смеха. Элспет не раз ввязывалась в спор с надменным священником по поводу того, как именно следует воспитывать молодую госпожу.
После такого неожиданного обряда крещения отец Натаниэль, кашляя и отплевываясь, быстро пришел в себя и сел на полу. Отмахнувшись от кинувшейся было к нему Холли, он с трудом поднялся на ноги. Слабость, однако, не помешала ему разразиться гневной тирадой.
— О, горе мне! Какой ужасный грех совершил я, что заслужил такое?
Размахивая руками, он стал расхаживать по комнате, пряди остриженных волос Холли цеплялись за подол его черной рясы, капли воды стекали с белесых волос, обрамляющих его тонзуру.
— Драгоценный камень! Я безукоризненно огранил прекрасный бриллиант, который достанется недостойному дикарю. Я создал невесту, достойную самого короля, а ее загребет грубыми лапищами какой то мужлан. — Он закатил глаза. — Несомненно, сам господь с завистью взирал на эту женщину, образец совершенства, и, обладая безграничной мудростью, решил покарать меня, дерзнувшего посягнуть на его роль Творца. О боже, как я жестоко наказан!
Со стоном отец Натаниэль рухнул на сундук, закрыв лицо руками.
Холли и Элспет недоуменно переглянулись. Выслушивая беспрестанные замечания и придирки священника, они не могли даже предположить, как хорошо он относится к девушке, не говоря уж о том, что считает ее «образцом совершенства». Холли не мог не показаться странным такой приступ самобичевания, особенно после того, как отец Натаниэль начал обвинять бога в ревности.
— Натаниэль! — обратилась она к священнику.
— Для вас я отец Натаниэль, — отрезал тот голосом, в котором снова послышался наставительный тон. На этот раз молодой священник не отворачивался застенчиво от Холли, а, наоборот, оценивающе оглядывал ее. — Так как же вам удалось создать этот образчик уродства?
Подобрав юбки, Холли закружилась перед ним, не в силах удержаться от желания похвастаться результатом своих трудов.
— Ничего сложного. Мы просто избавились от всех моих достоинств, которые так настойчиво превозносили поклонники. От роскошных черных волос. От длинных ресниц. От прочих соблазнительных прелестей.
— По крайней мере, ум ваш остался цел и невредим. Итак, вы собираетесь продолжать этот маскарад, когда супруг поведет вас на брачное ложе?
Холли уронила юбки и перестала кружиться при этом напоминании.
— Именно поэтому я и обращаюсь к вам, — робко призналась она. — Понимаете, матери у меня нет, и я не имею понятия, что ждет меня.
Теперь уже переглянулись Элспет и священник. До Холли вдруг дошло, что она обратилась с расспросами относительно плотской стороны супружеской жизни к старой деве и мужчине, давшему обет безбрачия.
Но Натаниэль знает все, заверила она себя. Само его призвание наделяет его божественной мудростью. Разве не говорил он это сотни раз?
Священник не разочаровал ее. Величественно распрямившись на сундуке, точно на троне, он назидательно кашлянул, готовясь произнести важные вещи.
— Вашей единственной обязанностью, дитя мое, будет во всем следовать воле своего супруга.
— Да, именно следовать, — откликнулась Элспет, тряся подбородком.
Священник бросил на нее хмурый взгляд.
— Господь сотворил мужчину, наделив его божественным орудием. Могучим священным копьем.
Холли раскрыла глаза от ужаса, вспомнив толстое длинное древко, которое протягивал ей во время турнира валлийский рыцарь.
— Да, и он захочет вонзить это копье в вас — обязательно захочет, — поспешила вставить Элспет. — И будет кровь. Много крови. Но вы получите удовольствие, испуская ее.
Холли почувствовала, что после этих откровений сама близка к обмороку. Жаль, что няня израсходовала всю воду на отца Натаниэля. Возможно, она понадобится ей в самое ближайшее время.
— Молчи, женщина, — приказал няньке священник. Элспет умолкла, обиженно надув губы. — Не может быть и речи ни о каком удовольствии. Женщине предначертано страдать, искупая свой грех, совершенный в саду.
Холли испуганно посмотрела на него. Неужели священник настолько всеведущ, что проведал о случившемся этой ночью? Неужели ему известно о том, что она позволила рыцарю поцеловать себя даже без видимости сопротивления?
— Если бы она не приняла предложенное змием яблоко, — продолжал наставительным тоном отец Натаниэль, — люди, возможно, до сих пор пребывали бы в райском блаженстве.
Холли облегченно вздохнула, поняв, что священник говорит о грехопадении прародительницы Евы, а не ее собственном.
Нянька подмигнула ей.
— Вам придется терпеть, дитя мое, иначе супруг не сможет сделать вам ребенка.
Волна ужаса снова захлестнула Холли. Ребенок! Ребенок, который навеки свяжет ее с этим ужасным валлийцем! Девушка поежилась, мысленно представив себе выводок косматых детишек, косолапых, со взъерошенными волосами. Неужели Господь действительно наложил на род человеческий такое наказание?
Охваченная отчаянием, Холли, как совсем недавно отец Натаниэль, принялась расхаживать по комнате. Она с радостью приняла бы кару за свои собственные грехи, но будь она проклята, если станет страдать из за легендарной прародительницы, падкой на искушения пресмыкающихся.
После некоторого размышления девушка повернулась к служанке и священнику.
— Я выйду замуж за этого валлийца. Выбора у меня нет. Но я не собираюсь становиться ему женой.
Холли очень не хотелось унижаться перед наставником, но она заставила себя опуститься перед отцом Натаниэлем на колени и взять его руку.
— Очень важно, чтобы я оставалась настолько непривлекательной, чтобы этот Гавенмор не мог даже смотреть на меня, не говоря уж о том, чтобы трогать. Вы поможете мне?
— Еще не поздно спастись бегством, — сказал Кэри, когда они с Остином шли следом за престарелой служанкой по внутреннему двору замка. — Нам даже не обязательно возвращаться в Гавенмор. Мы можем отправиться странствовать вдвоем: вы и я. Помилуй бог, на свете предостаточно знатных господ, которые с готовностью облегчат свои кошели, чтобы приобрести две пары рук, великолепно владеющих мечами. Остин поднял бровь.
— Терзаешься муками совести? Не ты ли заставил меня вступить в состязание за право получить руку этой женщины? Не ты ли утверждал, что нет вернее способа разбить оковы проклятия, чем жениться на этой леди Айви ?
— Холли, — рассеянно поправил его Кэри. — Но, трезво взвесив реальность, я пришел к выводу, что просыпаться каждое утро и видеть это… это… лицо…
Он печально умолк. Остина не покидало ощущение, что он идет не к алтарю, а на виселицу. Солнце, словно отражая его настроение, спряталось за мрачной черной тучей. Холодный ветер дунул Гавенмору в лицо. Именно в такой момент однажды ему довелось ощутить присутствие насмехающейся Рианнон, но сегодня все вокруг было пустынно.
Может статься, Кэри и прав. Возможно, союз с этой женщиной заставит призраков отступить. Странно, но в их отсутствие Остин ощущал не облегчение, а необъяснимую пустоту.
Однако его шаг оставался уверенным, пока они не подошли к каменной стене. Старуха открыла чугунную калитку, почти скрытую под густым занавесом плюща. Нагибаясь, чтобы пройти под низким каменным сводом в сад, Остин грустно подумал, что ночью все здесь выглядело сказочным, а яркий дневной свет лишил густые заросли их очарования.
— Ей бы следовало подумать, не стоит ли перенести бракосочетание на полночь, — пробормотал Кэри. — Когда станет совсем темно.
Остин ткнул его локтем.
— Помолчи. Не ее вина, что она обижена господом.
Граф де Шастл милосердно избавил жениха и невесту от посторонних. Лишь он сам да священник с выбритой тонзурой, стоящий подле мраморной скамьи, должны были присутствовать при произнесении слов торжественной клятвы. Граф Тьюксбери выглядел еще более неказистым, чем запомнился Остину, словно в предчувствии близкой разлуки с дочерью, он сжался и осунулся.
Служанка, выполнив свою миссию, не удалилась, а отошла, скрывшись в тени раскидистой рябины.
Переборов желание взглянуть на пустые качели, Ос тин послушно занял положенное место рядом с невестой. Выглянувшее из за тучи солнце ярко осветило ее лицо, и последняя надежда оставила валлийца. После окончания турнира он пытался утешить себя мыслью, что обманулся. Да, он действительно обманулся. Эта женщина оказалась гораздо отвратительнее, чем он думал.
— Леди Айви, — задыхаясь, выдавил Остин.
— Холли, — мягко поправила она.
Услышав приглашение священника, девушка робко опустила голову и произнесла слова клятвы. Остин тем временем не мог оторвать взгляда от ее макушки, увенчанной неровно остриженными короткими волосами. Ему едва удалось перебороть безумное желание провести по ним ладонью, чтобы определить, такие же они на ощупь, как шерсть остриженного ягненка, на которую так похожи внешне. Остин полагал, что девушка решит скрыть свое лицо под вуалью или мантильей, но ее голова была украшена лишь венком из колокольчиков. Нежные цветы поникли, словно она обладала силой заставлять лишать жизни все, к чему прикасалась.
Остин украдкой взглянул вниз, опасаясь, что уродство девушки может положить конец его мечтам заиметь наследника. Обтягивающие рейтузы подтвердили его опасения. Присутствие невесты не вызывало никакой реакции его тела. После встречи с темноволосой красавицей на этом же самом месте Остин долго не находил себе места, томимый желанием.
Рыцарь перевел взгляд на качели. Да, он готов отдать свое имя, сломить гордость и жениться на стоящей рядом с ним женщине, но ради того, чтобы сделать своей супругой таинственную красавицу, он отдал бы свою душу. Не в его привычках чинить насилие над женщинами, но если бы Остин знал, что вместо долгой жизни в объятиях незнакомки ему суждено довольствоваться лишь несколькими быстротечными мгновениями, он провел бы с ней время до самого рассвета, наслаждаясь ее прелестями со страстной нежностью, на какую только был способен.
— Готовы ли вы произнести слова брачного обета, сэр? — обратился к Остину священник, прерывая его опасные мечтания.
— Готов.
Не обращая внимание на щемящее чувство тоски, очень напоминающей безутешное горе, Остин ровным глухим голосом без запинки проговорил все слова клятвы, но остановился, дойдя до последнего, самого торжественного обещания.
— Я буду… я буду…
Граф и священник нахмурились. Кэри ткнул господина в спину. Служанка, чьи косые глаза подернулись пеленой слез, шумно всхлипнула в платок. Только невеста стояла безучастная ко всему, не отрывая взгляда от земли.
Откашлявшись, Остин начал читать клятву снова, напоминая себе, что этой женщине он обязан жизнью. Все остальные безмолвно позволили бы ему пасть жертвой подлого вероломства Монфора, и лишь она одна предостерегла его.
— Я буду…
Остин устыдился собственной нерешительности. Если ему не удастся изобразить питаемые к ней теплые чувства, по крайней мере он должен проявить к ней сострадание. Какая то злобная душонка посчитала отличной шуткой распространить по всей стране слухи о несказанной красоте девушки. Наряжаясь к свадьбе, сознавала ли она, что изящные линии платья лишь подчеркивают нескладность ее форм? Лиф свободно свисал с плоской груди, непомерно широкие бедра распирали юбку. Изумрудная зелень парчи придавала покрытому красными пятнами лицу невесты болезненный оттенок.
Почувствовав, что молчание рыцаря затягивается, девушка подняла голову, взглянув ему прямо в глаза. Да, куцыми ресницами она напоминает кролика, но в одном ей отказать нельзя: у нее прекрасные глаза.
Пронзенный внезапным желанием защитить девушку, Остин нежно взял ее за обе руки и, глядя в самую глубину этих глаз, сказал:
— Я буду любить тебя в горе и в радости…


Вернуться к началу
  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 25-09, 11:05 
8

Проникновенные слова рыцаря и его ласковое, но в то же время властное прикосновение молнией пронзили Холли. Вслед за этим ее тотчас же захлестнуло уныние. Случайная встреча на том же травяном ковре, на котором они сейчас стояли, открыла девушке, каким сильным и беспощадным может быть это огромное мускулистое тело. Если жуткие слова Элспет насчет обязательной части супружеских отношений верны, сомнительно, что она сможет пережить обещанные рыцарем знаки внимания.
Словно желая испытать решимость Гавенмора, священник сказал:
— Можете поцеловать невесту.
Холли гневно сверкнула очами, недоумевая, с чего это мошенник так радуется!
Рыцарь нагнулся, преодолевая значительную разницу в росте, и закрыл глаза, когда губы его находились еще в добрых двух футах от лица невесты.
По спине Холли пробежала совершенно неуместная дрожь сладостного предчувствия.
«Возможно, я и впредь буду одаривать своими поцелуями незнакомцев, но вы, сэр, можете быть уверены: вас я ими болыпе не осчастливлю!» Опровергая собственные слова, девушка призывно приоткрыла губы, ужасаясь мысли, что они сейчас предательски раскроются под настойчивым поцелуем рыцаря.
Однако ее опасения оказались напрасными. Губы Гавенмора лишь целомудренно скользнули по ее лбу. Щеки, которые отец Натаниэль натер жгучей крапивой, запылали еще ярче, и Холли изобразила неуклюжий реверанс.
— Вы оказали мне огромную честь, сэр. Угрюмое лицо рыцаря несколько смягчилось.
— Теперь я твой супруг. Ты можешь называть меня Остин, а я буду называть тебя Айви.
— Как вам будет угодно, — сказала Холли, но рыцарь уже отвернулся к ее отцу, чтобы обсудить вопрос о приданом. Глубоко задетая непривычным ощущением, что ее не замечают, она едва слышно добавила: — Но у меня другое имя.
Холли с огорчением узнала, что ее супруг намеревается через час покинуть Тьюксбери. Она надеялась провести первую брачную ночь под защитой отчего крова. И пусть отец не отозвался бы на ее отчаянные крики о помощи, злорадно думала она, по крайней мере он бы страдал, слушая их.
Остин с раздражением воспринял известие о том, что его жена собирается взять с собой свою няньку и священника. Няньку он еще смог бы вынести, хотя и считал, что невеста его достаточно взрослая и может обойтись без подобной блажи, но священник — это уже слишком. Взобравшись на смирного ослика, тот взирал на рыцаря, скривив губы в откровенной ухмылке. В Каер Гавенморе уже более двух десятилетий не было священника, и это полностью устраивало Остина. Какой толк проклятому просить божьего милосердия?
Когда Кэри под бдительным оком графа де Шастла вывел животных во внешний двор замка, невеста Остина вдруг заявила:
— Мне понадобятся носилки.
Рыцарь переглянулся со своим оруженосцем. Вне всякого сомнения, граф во избежание насмешек возил свою дочь в закрытых от посторонних взглядов носилках, но теперь, когда она его жена, ни один человек не посмеет смеяться над ней. Не рискуя расстаться при этом с зубами или жизнью.
— Боюсь, это невозможно, — терпеливо объяснял Остин. — Носилки некому нести. Мы прибыли сюда вдвоем с оруженосцем.
Он едва сдержал улыбку при мысли о таком легкомысленном кортеже, передвигающемся по крутым холмам и густым лесам его родины.
Холли подняла глаза к небу, недоумевая, как долго ее супруг будет упрямо продолжать настаивать, что окрестные чащи не кишат ордами валлийцев, готовых при первых же признаках предательства перерезать глотки вероломным англичанам.
— Тогда каким же образом мне придется путешествовать? — спросила она, отчетливо выговаривая каждое слово, словно обращаясь к ребенку.
— Разумеется, верхом, — таким же тоном ответил ей рыцарь.
Холли недоуменно оглядела лошадей. Рядом с огромными боевыми конями, принадлежащими сэру Остину и его оруженосцу, щипали траву четыре вьючных животных, переметные сумы на которых были набиты золотом ее отца. Едва ли можно будет объяснить рыцарю, что отец позволял ей путешествовать лишь в сопровождении вооруженной охраны в крытых тесных носилках, укрывающих ее от жадных взоров мужчин. Холли надеялась, что уединение, предоставленноё таким способом передвижения, позволит ей хоть на несколько драгоценных часов развязать ноющую грудь.
Она с мольбой взглянула на отца. Тот отвернулся от Холли, ясно давая понять, что от него ждать помощи нечего.
Холли попыталась презрительно фыркнуть.
— Я не езжу верхом.
Гавенмор скрестил руки на груди.
— Тогда ты можешь ехать вместе со мной.
Холли поспешно направилась к ближайшей неказистой лошади.
— Я научусь.
Необходимость впервые в жизни сесть верхом на лошадь была гораздо менее пугающей, чем перспектива провести долгие часы прижатой к широченной груди мужа. Ощущать стриженым затылком его пахнущее дыхание или, что еще хуже, быть вынужденной обнимать его, сидя у него за спиной, прижимаясь ноющей грудью к его спине. В такой близости будет совершенно невозможно сохранить маскарад. И добродетельную невинность.
Холли осторожно приблизилась к самой низкорослой из лошадей. В сравнении с огнедышащим драконом, на котором восседал Гавенмор, гнедая казалась крошечной, но по мере того, как девушка приближалась к ней, тело лошади, казалось, увеличивалось до все более внушительных размеров.
Холли протянула руку к поводьям, жалея, что у нее нет ни яблока, ни морковки, чтобы задобрить животное.
— Ну же, лошадка, — засюсюкала она. — Хорошая лошадка.
Донесшееся из за спины фырканье никоим образом не принадлежало представителю лошадиного племени.
Как только Холли схватила поводья, гнедая, тряхнув гривой, предостерегающе заржала и попятилась назад. Путаясь в пышных юбках, девушка неуклюже шагнула следом, не выпуская обретенные с таким трудом поводья. Вцепившись в кожаную луку, она, издав неприличествующий воспитанной девушке клич, попыталась взобраться в седло. Лошадь осела на задние ноги, сбросив ее на землю, и Холли порадовалась засунутому под юбки тряпью, смягчившему падение. Не обращая внимания на насмешливые советы, донесшиеся сзади, она поднялась с земли и отряхнулась.
Решительно стиснув зубы, Холли снова приблизилась к лошади. Не родилось еще существо мужского пола, которое она не могла бы очаровать или перехитрить, и это относилось и к капризному гнедому жеребцу. Предвосхищая то, что он снова отпрянет назад, Холли схватилась за луку седла и бросилась плашмя коню на спину.
Тот не сдвинулся с места ни на дюйм. Холли плюхнулась животом на седло, получив прекрасную возможность осмотреть брюхо животного. Неудивительно, что ее очарование и ум не возымели нужного действия. Она взобралась не на жеребца, а на кобылу, в чем Холли смогла достоверно убедиться. Холли едва успела подхватить вот вот готовый свалиться под копыта коварного животного венок из колокольчиков.
Сухую похвалу отца Натаниэля она, если сказать честно, ожидала. Но полной неожиданностью явились сильные мужские руки, сомкнувшиеся вокруг ее талии и усадившие боком в седло, таким образом, что пышные юбки упали на круп лошади. Руки задержались на стройной талии, и у Холли перехватило дыхание.
Гавенмор, нахмурившись, взглянул на нее, и его прищуренные глаза превратились в узкие щели.
— На самом деле вы легче, чем кажетесь, миледи. Не тяжелее чертополоха.
Холли настолько резко отпрянула, пытаясь высвободиться из его объятий, что едва не свалилась в противоположную сторону. Она вцепилась в луку седла и попыталась собраться с мыслями.
— Лишь ваша безграничная сила, сэр, причиной тому.
Гавенмора, похоже, нисколько не убедила эта лесть, но на время он решил удовлетвориться ею.
Холли скованно сидела в седле, а тем временем ее вещи распределялись по остальным лошадям. Девушка взяла с собой самое необходимое — лишь те платья, которые успела перешить работавшая не покладая рук Элспет. В конце концов, если цель ее — отвратить от себя мужа, зачем ей золотые обручи, украшающие белизну ее лба? Расшитые корсеты, подчеркивающие ее стройную талию? Гребни из слоновой кости, необходимые для укрощения черного, как вороново крыло, шелка ее волос? Броши с аметистами, оттеняющими цвет ее глаз? Холли грустно вздохнула.
Единственной ее уступкой тщеславию был крошечный флакон с миррой, который она засунула в чулок, единственной уступкой сентиментальности — позолоченное зеркальце, подаренное ей матерью на день рождения в пять лет.
Сожаление от расставания с привычными вещами поблекло перед острой болью, пронзившей Холли, когда подошел отец, чтобы попрощаться с ней.
Холли склонилась с седла к нему, готовая выслушать произнесенный вполголоса упрек, еще одно осуждение ее глупой выдумки, приведшей к таким мрачным последствиям.
Отец приложил губы к ее уху, понизив голос до заговорщического шепота:
— Девочка моя, не полагайся на то, что твой маскарад отпугнет его. Просто будь сама собой.
После этого таинственного наставления граф де Шастл хлопнул лошадь по крупу, и та пустилась рысью. Холли пришлось вцепиться в луку и в поводья, чтобы удержаться в седле, но она не могла не бросить через плечо последний долгий взгляд на отца. Тот поднял в прощальном жесте руку… и девушке захотелось отдать даже драгоценный флакон с миррой, лишь бы узнать, блеснули ли его глаза знакомой искоркой, или же на них навернулись слезы.

Холли угрюмо смотрела на спину мужа, завидуя тому, с какой непринужденностью тот сидел на своем огромном скакуне. Вместо того чтобы беспомощно болтаться в седле при каждом ударе конских копыт, рыцарь держался с изящной легкостью, слившись со скачущим животным, словно легендарный кентавр. Холли наморщила лоб, пытаясь вспомнить наставления отца Натаниэля, не входило ли в привычки кентавров учинять насилие над нимфами? Или этим отличались сатиры?
Убедившись украдкой, что никто на нее не смотрит, Холли перекинула ногу через спину гнедой. Никто и словом не обмолвился по этому поводу.
Холли настолько привыкла к тому, что постоянно находится в центре внимания, что теперь, когда все избегали смотреть в ее сторону, она испытывала ощущение свободы. Элспет, убежденная, что валлийский рыцарь, раскрыв обман, сразу же обезглавит их всех и оставит трупы гнить в лесу, смотрела прямо перед собой. Гавенмор и его слуга, наверное, испытывали отвращение от внешнего вида своих спутниц.
Только отец Натаниэль, бросив на Холли украдкой взгляд, похлопал себя по подбородку, чтобы напомнить девушке о необходимости подставлять лицо последним лучам клонящегося к закату солнца. Священник заверил Холли, что все мужчины находят загорелую кожу грубой и непривлекательной. Девушка послушно вскинула голову. Она была готова на многое, лишь бы избежать необходимости постоянно терзать свою нежную кожу крапивой. Неведомое ей доселе ощущение солнечного тепла оказалось настолько приятным, что Холли отдалась ему с жадностью, удивившей ее саму.
Солнце зашло, уступив место луне, накрывшей лужайки покрывалом росы. Холли изнывала от усталости. Зад ее, онемев от нескончаемой тряски, стал бесчувственным. Каждый шаг лошади отзывался невыносимой болью в туго перетянутой груди. Однако не было видно никаких признаков того, что Гавенмор собирается останавливаться на ночлег. Когда веки Холли стали настолько тяжелыми, что она уже с трудом могла держать их открытыми, она склонилась на луку седла, не в силах собрать остатки гордости, безразличная к тому, что может вот вот упасть с лошади.
Гавенмор и его оруженосец, к которому, как услышала Холли, он обращался «Кэри», остановили своих коней, и гнедая уткнулась мордой в их крупы. Девушка сквозь обволакивающий ее туман сонливости услышала, как Кэри пробормотал:
— Именем крови господней, Остин, вы что, собираетесь ехать всю ночь?
Ответ ее супруга, по счастью, был настолько тихим, что она его не разобрала.
— …лучше поскорее задрать ей юбку и покончить с этим.
Холли смутно сознавала, что ответ оруженосца должен вселить в нее тревогу, но была слишком уставшей, чтобы подумать, почему именно.
— …все женщины… в темноте одинаковы…
— А вот здесь, дружище, ты ошибаешься. По крайней мере, одну женщину я никогда не спутаю ни с какой другой. Даже через тысячу лет. Даже если ослепну.
Холли вздохнула, чувствуя, как неутоленная жажда в голосе ее супруга растравила ей душу. Отец воспитал ее так, чтобы она была лишь изысканным трофеем, а не той женщиной, которая способна пробудить страсть в таком мужчине, как Гавенмор. Даже находясь в полузабытьи от усталости, девушка ощутила неведомый доселе укол зависти к этой женщине, у которой хватило смелости предъявить права на непостоянное сердце ее мужа.
Остин взглянул на свою заснувшую в седле жену, залитую лунным светом, и его уста тронула печальная улыбка. Хотя лошадь уже добрых полчаса стояла под деревом, девушка все еще сидела, свесившись на луку, и венок из увядших колокольчиков сполз ей на нос.
Остин ощутил волну восхищения, смешанного с чувством вины. Она предупредила его, что никогда прежде не ездила верхом, однако упрямая решимость позволила ей продержаться в седле в течение всего перехода, который он в качестве епитимьи наложил на всех, включая и себя. Однако не беззащитная хрупкость жены заставила Остина объявить привал: он испугался, что престарелая служанка, свалившись с лошади, переломает себе все кости.
Рыцарь протянул руку, чтобы разжать онемевшие пальцы своей супруги, продолжающие сжимать поводья. Возможно, вовсе не решимостью обусловлена ее железная хватка, печально подумал он, а страхом. Возможно, девушка так же боится провести ночь с ним, как и он сам боится разделить с нею ложе. Увы, тут уж ничего не поделаешь. Пока Остин занимался лошадьми, Кэри установил среди сосен шатер и, удалившись на приличное расстояние, устроился вместе со слугами.
Снимая обмякшее тело своей жены с лошади, Остин с Удивлением обнаружил, что в какой то момент изнурительного путешествия она решила усесться в седло по мужски, показав себя таким образом не только решительной, но и рассудительной. Возможно, у его дурнушки женушки гораздо больше достоинств, чем он предполагал. Видит бог, его суеверным землякам пригодится изрядная порция здравого смысла.
Остин подхватил девушку на руки, снова поражаясь ее невесомой легкости. Необъятные бедра и широкий зад не предвещали ничего подобного. Рыцарь направился к шатру, и она доверчиво уткнулась ему лицом в шею. Остин нахмурился, почувствовав, что снова охвачен неудержимым желанием защищать, оберегать и охранять то, что отныне принадлежит ему.
Когда из тени кустарника появился облаченный в плащ с капюшоном священник и встал у него на пути, объятия рыцаря из покровительственных стали собственническими.
— Добрый вечер, сэр. — Благочестивость сложенных в молитве рук опровергалась проницательным блеском глаз священника. — Я пришел, чтобы вместе со своей госпожой прочесть молитву. Этот ежевечерний ритуал наполняет ее душу успокоением.
Никогда не робевший перед служителями церкви, Остин кивком указал на уютно свернувшуюся у него на руках девушку.
— Как вы можете убедиться, вашей госпоже уже и так спокойно.
Он шагнул вперед, вынудив священника освободить ему путь. Дойдя до шатра, рыцарь обернулся и тихо произнес:
— Не беспокойтесь о том, как она проведет эту ночь, брат. Отныне я ее супруг. Я буду следить за тем, чтобы она обретала спокойствие и уют в ночную пору.
Нырнув в шатер, Остин обнаружил, что его там ждет новый неприятный сюрприз. Черт побери Кэри и его поэтическую натуру! Плодотворно использовав предоставленное ему время, оруженосец превратил шатер в роскошный приют любви, каким не погнушался бы и султан, настроенный позабавиться целым гаремом.
Одинокий факел едва рассеивал окружающий мрак, чуть чуть не достигая до сооруженной из подручных средств постели. У Остина шевельнулось недоброе предчувствие, что Кэри сделал это не ради создания налета таинственности, а скорее для того, чтобы избавить своего господина от необходимости созерцать обнаженную невесту.
Опустившись на колени, чтобы уложить девушку на алое покрывало, постеленное на толстый слой сосновых веток, рыцарь едва не застонал, обнаружив, что его друг позаботился даже о том, чтобы рассыпать по прохладной венецианской парче цветки лесных фиалок. От их аромата у Остина закружилась голова. Его сердце не знало покоя с тех пор, как помимо воли своего обладателя стало принадлежать красавице из замкового парка.
Если бы та женщина лежала сейчас у него на руках, шатер действительно до самого рассвета превратился бы в волнующую обитель наслаждения. Остин бы уже несколько часов назад объявил привал и соединился бы со своей невестой в первый раз, еще когда лучи заходящего солнца расцвечивали золотом и багрянцем стенки шатра. Он собрал бы губами нежные лепестки фиалок с кожи красавицы, целуя и лаская каждый дюйм ее пленительного тела.
Он бы закрыл своим ртом ее рот, приглушив ее радостные крики языком. Он проник бы в самые глубины ее девственного тела, сорвав с прекрасных уст признание, которое больше ни одному мужчине не…
Остин едва сдержал грубое ругательство. Требуется ли ему более действенное напоминание о том, что поработившее его чувство неизбежно приведет лишь к гибели? Даже в мечтаниях он не в силах освободиться от ревности, гложущей его душу. Словно ощутив, как внезапно напряглись его руки, девушка зашевелилась в его объятиях, и гримаса недовольства исказила ее лицо.
Не обращая внимания на требовательный призыв его мужского естества, Остин уложил невесту на шелковую постель. Губы сонной девушки приоткрылись, она свернулась клубочком и удовлетворенно вздохнула. Озадаченный Остин, нагнувшись к ней, принюхался. Возможно ли такое, чтобы изо рта с такими отвратительными темными зубами исходило столь приятное дыхание? Остин провел языком по ровному ряду своих зубов, гадая, обидится ли его жена, если он подарит ей специально вырезанную для чистки зубов палочку.
С глазами, обрамленными скудными ресницами, с покрытыми красными пятнами щеками, с кулачками, стиснутыми в готовности отразить неожиданное нападение, девушка казалась совершенно беззащитной. В груди у Остина шевельнулась жалость, когда он рассматривал обгрызенные ногти, болезненного вида кожу, нелепую прическу из коротких темных волос. Рыцарь протянул было к ним руку, но тотчас же отдернул, удивленный тем, что та дрожит.
— Это же твоя жена, дурень, — пробормотал он. — Ты имеешь полное право прикоснуться к ней.
Остин заставил себя провести ладонью по голове девушки и обнаружил, что ее волосы на ощупь напоминают не жесткую щетину остриженной овцы, а мягкий пушок утенка. Обрадованный этим открытием, он улыбнулся, теребя пальцами коротенькую прядь.
Его вывело из задумчивости испуганное приглушенное восклицание. Медленно опустив взгляд, Остин увидел, что невеста, широко раскрыв глаза, смотрит на него, дрожа словно осиновый лист.


Вернуться к началу
  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 25-09, 11:08 
9

Холли уже знала, что супруг ее человек опасный, но до тех пор, пока она не увидела у него на лице эту откровенную улыбку, она не имела понятия, насколько именно он опасен. Улыбка решительно изменила лицо рыцаря. Даже жесткая щетка его усов, казалось, стала мягче. Холли пришлось подавить глупое желание прикоснуться к ним, провести кончиками пальцев по этому истинно мужскому украшению лица, чтобы собраться с силами и прильнуть к нежному теплу скрытых под ними губ.
Рыцарь заглянул ей в глаза, и его улыбка погасла. На лице у него, словно в зеркале, отразилось страстное желание, охватившее Холли. Но оно тут же пропало, как и тогда, в саду, и рыцарь, схватив девушку за плечи, встряхнул ее.
Решив, что ее обман раскрыт, Холли зажмурилась, пытаясь не думать о худшем, что может ждать ее.
— У тебя есть сестра?
Холли изумленно раскрыла глаза. Застигнутая врасплох этим неожиданным вопросом, она без промедления выпалила:
— Нет.
— Тогда, быть может, кузина? Тетка? Какая нибудь родственница, обладающая тем же необычным цветом глаз?
— Тетка? Кузина?
Еще не пришедшая в себя окончательно, Холли некоторое время пыталась осмыслить его вопрос. Когда до нее дошло, что рыцарь, должно быть, пытается установить, что за докучливая женщина сорвала его свидание в парке, она напряглась, захлестнутая смешанным чувством облегчения и тревоги.
— О да! У меня есть целая орда кузин и десятки тетушек! А еще племянниц, и у всех у них фиалковые глаза.
Рыцарь изогнул бровь, и его лицо снова приняло обычное угрюмое выражение.
— На турнире я не видел таких женщин. Раздраженная тем, что рыцарь смеет перечить ей, Холли гневно бросила:
— Возможно, вас ослепил блеск золота моего отца. Отпустив ее, рыцарь потер заросший подбородок.
— Возможно. А может быть, я был настолько опрометчив, что долго смотрел на солнце.
Он немного откинулся на сооруженной Кэри походной постели. Его огромное тело, казалось, заполнило весь тесный шатер. Холли подобрала колени к груди и собралась было по привычке нервно потеребить спускающийся с виска локон, но вовремя вспомнила, что он, как и все прочие, остался на полу ее спальни в замке Тьюксбери. Скользнув рукой по обкромсанной голове, она смущенно нахмурилась. Действительно ли Гавенмор гладил эту отвратительную щетину или же ей все приснилось?
Холли опустила взгляд, опасаясь, что ее выдаст не цвет глаз, а мерцающее в их глубине сомнение.
Остина смутило застенчивое поведение жены. Проснувшаяся, она выглядела такой же беззащитной, как и во сне. Пытаясь возвести между ними неприступный бастион, она с такой силой стиснула руками подогнутые колени, что побелели костяшки пальцев. Не впервые рыцарь задумался, каково отцу отдавать свою дочь в руки незнакомца. Мужчине, который, не колеблясь, возьмет приступом ее хрупкую оборону, «поскорее задерет ей юбку и покончит со всем», как грубо предложил Кэри.
Похотливое желание, обрушившееся на Остина, на мгновение заглушило голос совести. Разве он не взял эту женщину в жены? Почему он не может утолить разыгравшееся чувство голода, проникнув между ее раздвинутыми ногами? В любом случае жена сможет подарить ему кратковременное освобождение от терзающей его страсти. Возможно, если он закроет глаза, то сможет мысленно представить себе…
Остин прежде верил, что ему удалось изгнать все призраки, однако женщина из парка не оставляла его. Он буквально чувствовал соблазнительную мягкость ее волос, обмотанных вокруг его руки, ощущал экзотическое благоухание мирры, исходившее от ее кожи, помнил податливую нежность бутона ее губ, робко распускающегося под его настойчивым поцелуем. С его уст сорвался мучительный стон.
Услышав этот стон, Холли вскинула голову. Ее супруг зажмурился, словно его терзала невыносимая боль.
Не обращая внимания на кольнувшую ее зависть к густым длинным ресницам рыцаря, девушка потянула его за рукав, впервые осмелившись назвать мужа по имени: …
— Сэр Остин? Вам плохо? Рана причиняет вам боль?
Как только рыцарь открыл глаза, Холли поняла, что под угрозой находится не он, а она сама. Поединок с Эженом был лишь бледной тенью битвы, которую ей предстояло выдержать с мужем. Обманчивая прохлада глаз Гавенмора, испепеляющая голубым пламенем, обожгла Холли сознанием того, что, если исход сражения будет не в ее пользу, она лишится не только атрибутов своего маскарада. Рыцарь поднялся во весь свой внушительный рост, загородив собой свет факела. У Холли мелькнула мысль, что тень одновременно является ее союзником и противником. Когда Гавенмор нагнется, чтобы раздвинуть ее онемевшие ноги, он не заметит подшитое к юбкам тряпье. И не увидит бегущие по щекам слезы.
Холли не смела просить мужа ни о нежности, ни о терпении. Если он окажет ей милость и смирит страстное желание поцелуями и ласками, то уже через несколько мгновений его руки, обнаружив обман, станут жестокими и карающими. Ей оставалось только съежиться в темноте, ожидая, когда рыцарь жадно набросится на нее, словно дикий зверь на самку.
Бесстрастные звуки его голоса настолько поразили Холли, что она едва не разревелась от облегчения. — Наш брак основан на лжи, миледи. Когда Холли постигла смысл его слов, облегчение сменилось паническим ужасом. Она с отчаянием подумала, что сама лишила себя оружия, с помощью которого могла бы бороться с гневом мужа, моля о пощаде. Теперь у нее не было ни шелковистых ресниц, которые можно было бы застенчиво опускать, ни роскошных волос, чтобы тряхнуть ими, ни белоснежных щек, на которых так трогательно выглядят слезы раскаяния.
Холли с мольбой вцепилась в железные мышцы икр рыцаря.
С ее уст сорвался бессвязный поток слов.
— Право, я вовсе не собиралась вводить вас в заблуждение, сэр, честное слово. Просто одна невинная шутка повлекла за собой другую, и не успела я опомниться, как правда была погребена. — Она обратила к нему проникнутое мольбой лицо, надеясь, что даже в тени будет виден блеск слез в ее глазах. — Сэр, если на то ваша воля, накажите меня, но избавьте от вашего справедливого гнева отца Натаниэля и мою няню Элспет. Правда, обуянному гордыней Натаниэлю хорошая взбучка пойдет только на пользу, но Элспет — старая женщина, слишком немощная, чтобы вынести побои.
Остин попытался было разжать стиснутые в отчаянии руки Холли, но встретился с таким сопротивлением, что вынужден был остановиться из опасения причинить ей боль. Он тряхнул ногой, но девушка продолжала цепляться за нее.
— О чем это ты бормочешь, женщина? — спросил рыцарь, мысленно добавив в список необычных «достоинств» своей невесты неистовое упрямство.
Он отпрянул от нее, вынудив девушку выпустить его ногу и не тащиться за ним через весь шатер.
Холли встала на колени.
— Бормочу? Я бормочу?
— Именно так. Неужели ты искренне полагаешь, что среди моих грехов есть такой, как избиение священников и старух?
— Грехов? Моих грехов? — словно попугай, повторила она, и тотчас же улыбка озарила ее лицо. — О! Так мы говорим о ваших грехах!
Остин нахмурился. Когда его жена улыбается вот так, ее уродство превращается почти в красоту.
— И в каком грехе вы желаете покаяться сегодня, сэр? Смею ли я высказать свое предположение? Вы не питаете ко мне нежных чувств. Вы сражались лишь ради того, чтобы завоевать мое приданое. — Ее звонкий беззаботный смех удивил рыцаря. — Вы, как и все прочие участники турнира.
Отступив от нее, Остин распахнул полог шатра и выглянул в черную как сажа темноту.
— Если бы мое прегрешение было так легко искупить. Веселое настроение Холли мгновенно улетучилось.
— Каков же этот ужасный проступок, который не может простить бог? — тихо спросила она.
Призрачный свет луны осветил лицо ее супруга.
— Я дал вам клятву, в то время как сердце мое уже принадлежит другой.
Холли попыталась было вернуть себе спокойствие, но ее смех прозвучал неискренне.
— Вероятно, сэр, вы незнакомы с правилами придворной любви. Мужчине не подобает признаваться в чувствах собственной жене. — Холли едва ли могла позволить себе усладить слух рыцаря перечислением всевозможных знаков внимания, которые она получила, чтобы тотчас же отвергнуть, от женатых мужчин. — Если бы вы обвенчались со своей возлюбленной, то разве ощущали бы волнующий трепет, перевязывая на турнире ее лентой копье? Или сочиняя стихи, воспевающие ваше целомудренное чувство?
Рыцарь гневно вскинул подбородок, дав Холли понять, что его чувства к таинственной незнакомке далеко не целомудренные. Он достал из за пазухи маленький сверток, и исказившая его лицо боль разожгла любопытство Холли. Это подарок прекрасной дамы? Драгоценное свидетельство их любви? Неужели у этого неотесанного дикаря настолько тонкая душа, что он носит этот подарок у самого сердца?
— Простите меня, миледи, — сдавленно промолвил Остин, — но сегодня ночью я не могу быть вам мужем. Не знаю, какие законы царят в Англии, но я не могу лежать с одной женщиной, думая о другой.
Слова вырвались у Холли прежде, чем она успела остановить их.
— Даже если эта женщина — ваша супруга?
Господи Иисусе, что она делает? Уговаривает этого мужчину затащить ее к себе в постель?
Убрав сверток назад за пазуху, рыцарь решительно, но в то же время осторожно посмотрел ей прямо в глаза.
— Особенно если эта женщина — моя супруга.
Произнеся эти загадочные слова, он скрылся в ночной темноте, оставив Холли в одиночестве.
Девушка упала на постель, чувствуя, что от наплыва противоречивых чувств голова у нее идет кругом. Уход Остина избавил ее от всех страхов, однако в облегчение вплеталась беспокойная ниточка разочарования. Решив, что ее обман раскрыт, она вдруг обнаружила, что и у ее мужа есть свои тайны. Его откровенное признание обесценило невинную проделку Холли, и ее захлестнула новая волна отчаяния.
Она бросилась ничком на постель. Холодная парча нисколько не облегчила лихорадочно горящие щеки, натертые крапивой. Опасаясь, что муж, заключив сделку с совестью, все же вернется в шатер, Холли не смела снять с себя нелепое одеяние и спать раздетой, как ей очень хотелось. От лепестков фиалок у нее защекотало в носу. Девушка раздраженно отвернулась к факелу.
Похоже, сердце ее супруга принадлежит другой, так же как другой предназначались страстные поцелуи в парке. Неведомая доселе боль стиснула грудь Холли. Она не смогла определить причину ее. Ей просто было очень грустно и одиноко, так какая разница, что за причины заставляют ее страдать.
Холли беспокойно перевернулась на спину, вдруг почувствовав голод. Она подняла невидящий взор к потолку шатра, не замечая, что ее пальцы нервно терзают нежные цветки.


Вернуться к началу
  
 
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 25-09, 11:10 
10

— Элспет!
Услышав этот пронзительный крик, Остин, очнувшись от беспокойного сна, вскочил на ноги. Пригнувшись, он выхватил из ножен меч, готовый защищать шатер от орды свирепых англичан или какого иного страшного врага.
— Элспет!
Рыцарь понял, что крик доносится из шатра, и с облегчением вложил в ножны меч. Это его жена изволила позвать свою служанку.
Кэри и священник появились из под сени сосен, разбуженные громким криком: священник — сжимая распятие, готовый отразить нашествие сил тьмы, Кэри — пытаясь вставить стрелу в лук.
Остин первым делом направил лук в безопасную сторону, чтобы заспанный оруженосец никого не ранил.
— Спокойно, Кэри. Мы не подверглись нападению англичан.
Кэри, задыхаясь, провел рукой по взъерошенным волосам.
— Англичан? Я решил, на вас набросилась стая бешеных собак.
Священник, испуганно озираясь, поежился.
— Собак? Мне показалось, это были демоны.
— Элспет!
Невзирая на успокоительные заверения, все трое побелели, услышав прозвучавший с новой силой вопль.
Кэри, тихо охнув, отшатнулся, увидев, как из шатра высунулась всклокоченная голова жены Остина.
— Сэр, не потрудитесь ли вы позвать мою няньку? — мило проворковала она, невинно моргая Остину, словно только что не сократила его жизнь на десяток лет. — Мне нужна ее помощь, чтобы одеться.
— Почту за честь услужить вам, миледи, — процедил сквозь стиснутые зубы Остин.
На самом деле он призвал бы самого Вельзевула, лишь бы остановить эти адские крики.
Однако он был избавлен от этой необходимости, так как из за деревьев появилась сгорбленная служанка, несшая под плащом, как предположил рыцарь, тюк с одеждой. Увидев Остина, стоящего на страже у входа в шатер с рукой на мече, нянька испуганно вскрикнула, едва не выронив свою ношу.
Тряся подбородком, служанка сделала неуклюжий реверанс.
— Я не очень побеспокою вас, сэр, можно пройти? Кажется, я слышала голос моей госпожи, звавшей меня…
Изящная тонкая рука, метнувшись из за полога шатра, втащила служанку внутрь.
Кэри, раскрыв рот, смотрел на то место, где она только что стояла, и лишь потом заметил под ногами расстеленный плащ. Печально покачав головой, оруженосец пнул его босой ногой.
Изумление Кэри по поводу того, что его господин не разделил с женой приготовленное им с такой любовью брачное ложе, улучшило настроение Остина не больше, чем торжествующая ухмылка, появившаяся на худом лице священника.
Холли, мурлыча, словно довольная кошка, выгнула спину, растирая ладонями освобожденную от пут грудь. Утреннее солнце пробивалось сквозь ткань шатра, нежно лаская ее тело теплыми лучами.
— О, Элспет, — простонала девушка, — не знаю, смогу ли я вынести еще хоть один день эту пытку.
Больше всего Холли хотелось проспать мертвым сном все утро, но искушение урвать несколько мгновений свободы под защитой служанки оказалось непреодолимым.
Ее невинное наслаждение было омрачено Элспет, кивнувшей на скомканное ложе.
— Один лишь взгляд на ваши бедра, ставшие такими стройными, и вдруг располневшую грудь — и, готова поклясться, ваш муж больше ни ночи не позволит вам спать одной.
Словно в ответ на слова служанки огромная тень Остина упала на стенку шатра. Холли, внезапно охваченная стыдом, скрестила руки на груди, закрывая ее. Муж уже больше часа нетерпеливо расхаживал вокруг шатра, через каждые несколько кругов ворча, что время идет и им пора ехать.
Печально согласившись с тем, что краткое мгновение свободы подошло к концу, Холли развела руки, приглашая Элспет замотать ее, как мумию, скрывая пышную от природы грудь. Покончив с этим, служанка достала горшочек с остывшим пеплом, украдкой вытащенным из костра, и натерла им волосы девушки, лишив их естественного блеска. Затем она взяла зеркальце, и Холли, глядя в него, добавила последние штрихи к маскараду, проведя вымазанным углем пальцем по верхней губе. Девушка очень надеялась на то, что необходимость в этой уловке отпадет, как только ее кожа загрубеет на солнце.
За стенкой шатра донеслось похожее на громовой раскат мужское покашливание. Зеркальце, выскользнув из затрясшейся руки Элспет, ударилось о край чугунного горшочка.
В голосе Остина звучало наигранное смирение:
— Миледи, если вы хотите успеть позавтракать, пока мы будем собирать шатер, вам следует поторопиться с одеванием.
Испугавшись, что рыцарь может ворваться в шатер, окончательно потеряв терпение, Холли зашипела:
— Скорее, Элспет! Мое платье!
Она быстро натянула на бедра узкую нижнюю юбку, а служанка стала надевать ей через голову отягченное нашитым тряпьем платье. Смахнув с лица удушливые тяжелые юбки, Холли протиснулась в ушитый до предела корсаж. Его светло оранжевая ткань когда то оттеняла природный румянец ее щек. Вспомнив об этом, Холли грустно вздохнула, затем, покрутив так и эдак юбку на бедрах, обернулась, придирчиво оглядывая себя сзади.
Элспет огорченно воскликнула:
— Получилось немного кривовато, миледи. У меня было очень мало времени.
— Сойдет, — ответила Холли, подхватывая с земли зеркальце.
Ее беспокоило не столько то, как сидит на ней юбка, сколько желание поскорее прервать вынужденный пост. Мало того, что ее все сильнее беспокоило незнакомое прежде жжение в желудке; даже без помощи отца Натаниэля девушка рассудила, что, если будет есть много и растолстеет, нужда в ухищрениях отпадет сама собой.
Она критически оглядела себя в зеркальце, печально отметив, что оно при падении треснуло. Тоненькая полоска разделила ее отражение на две части.
Угрожающая тень Остина снова упала на стенку шатра. Отложив зеркальце, Холли умастила каплей мирры ямочку на шее и с явным злорадством крикнула:
— Все, милорд, я готова!
Остин приложил все силы, чтобы не отшатнуться от своей жены, с неуклюжей грацией выпорхнувшей из шатра. Яркое утреннее солнце оказалось к ней беспощадным, безжалостно подчеркнув все ее дефекты. Жалость несколько смягчила его раздражение вынужденным ожиданием. Каким ужасающим ударом будет для девушки то, что целая вечность, которую она провела прихорашиваясь, не принесла никаких ощутимых результатов.
Но рыцарь изумленно обнаружил, что его жена, напротив, чрезвычайно довольна собой. Она застенчиво улыбнулась.
— Вы обмолвились о еде, сэр? Я уже начала опасаться, что вы решили уморить меня голодом.
— Да нет же. Просто было уже так поздно, когда мы I остановились на ночлег…
Остин осекся, сожалея по поводу сделанного вчера ночью признания. Ему очень не хотелось делиться своей тайной, но он испугался, что нежные чувства его жены будут задеты, если она решит, будто одна ее внешность является причиной его отказа разделить с ней брачное ложе.
Девушка вскинула дерзкий носик, жадно принюхиваясь к запаху жареного мяса.
— Я полагаю, сэр, утолить чувство голода никогда не слишком поздно. И не слишком рано.
Приподняв юбки и обнажив щиколотки ног, слишком стройные, чтобы нести такую тушу, она заспешила по направлению к костру.
Остин пригляделся повнимательнее к бесформенным бедрам супруги, терзаемый смутным беспокойством. Он был готов поклясться, что отвратительный бугор вчера находился на правом боку. Но от этих размышлений его оторвал странный запах. Не запах жареного зайца взбудоражил его, а едва уловимое благоухание, разлившееся в воздухе. Остин покачал головой, отмахиваясь от совершенно нелепой мысли. Похоже, рассудок полностью покинул его с тех пор, как он впервые услышал название Тьюксбери.
Остин и Кэри сидели друг против друга, прислонившись к деревьям, и угрюмо наблюдали, как жена рыцаря уплетает третий кусок холодного пирога с мясом. Она устроилась на пенечке, широко раздвинув ноги, чтобы кусочки падали на юбку. Но пока натянутой между коленями ткани доставались лишь мельчайшие крошки. Остин начинал понимать, как девушке удалось нарастить такие необъятные бедра на столь хрупкую основу.
Застреленный и зажаренный Кэри заяц уже давно превратился в печальную груду костей. Остин склонил голову, невольно зачарованный тем, как ест его жена. Он был вынужден признать, что в ее движениях есть определенное изящество. Холли ела с большой жадностью, не глядя по сторонам и не замечая ничего вокруг. Рыцарь не мог оторвать взгляда от пухлых губ и розового язычка, с тщательностью очищавших от жира поочередно каждый палец.
— Боже милосердный, — вывел его из оцепенения Кэри, встрепенувшийся при виде того, как девушка набросилась на новый кусок пирога. — Никогда не видел такого обжорства. Она жрет, словно свинья.
— Боюсь, как бы она не съела моего жеребца. К счастью, еще к ночи мы доберемся до Каер Гавенмора, а то нам всем угрожала бы голодная смерть.
— Или бы съели нас самих, — мрачно пробормотал оруженосец.
Перспектива встретить такой конец стала казаться Остину все менее пугающей по мере того, как путешествие возобновилось и потащились медленные часы в обществе жены. Проехав всего несколько миль, рыцарь начал подозревать, что ночью каким то образом в шатер проник злой колдун и подменил молчаливую девушку, какой была вчера его жена, невыносимой гарпией.
Если она не ныла, то жаловалась на необычную для весны жару. Если она не жаловалась на жару, то требовала устроить привал и снова поесть. Или дать ей попить свежей воды из ручья. Или позволить ей ненадолго уединиться в кустах. Если же она не выдвигала невыполнимых! требований, то стонала по поводу тропинки, на которой так много корней. Или из за тряски по неровной дороге. Или из за неказистой природы Уэльса.
Ее беспрестанные жалобы действовали не только на Остина, слушавшего их, мрачно стиснув зубы. Когда после третьего жалобного восклицания: «Ну сколько нам еще ехать!» — рыцарь рассеянно назвал ее «Айви», весь небольшой отряд, включая похожую на мышку няньку, обернувшись в сердцах, хором поправил его:
— Холли!
Остин отвернулся, недовольно нахмурившись. Его посадке в седле сильно мешало постоянное возбуждение его мужского естества, вызванное едва уловимым ароматом мирры, продолжающим витать в воздухе. Одно время рыцарь начал было думать, что Рианнон навеки покинула его жизнь, но, по видимому, мстительная фея лишь придумала новые, еще более дьявольские мучения.
Отряд начал взбираться по крутому каменистому склону, и Кэри подъехал к Остину высказать свое мнение:
— Да она прямо таки тиран какой то! Теперь понятно, почему отец так стремился поскорее избавиться от нее. Вам следовало бы прямо сейчас вернуться в Тьюксбери и потребовать еще золота.
Остин заставил себя небрежно пожать плечами, не мог же он легко согласиться с правотой своего оруженосца. Он уже начинал бояться, что совершил ужасную, непоправимую глупость.
— Ее воспитание — дело очень деликатное. Вероятно, отец ублажал все прихоти дочери в утешение за ниспосланное на нее проклятье — отвратительную внешность.
Кэри мрачно оглянулся.
— Жаль, что следствием всех его усилий явилась эта капризная уродка.
— Быть может, с годами ее характер смягчится.
— Если до той поры вы ее не задушите. — Одного взгляда Остина хватило, чтобы оруженосец испуганно побелел как полотно. — О боже, Остин, простите. Я не подумал.
Улыбка рыцаря успокоила его.
— Не извиняйся. Тебе прекрасно известно, что одним нытьем довести мужчину из рода Гавенморов до кровопролития нельзя.
— Сэр Остин! Сэр Остин! Я хочу спросить, мы еще не приблизились к цели нашего путешествия? Скоро уже полдень, и я от голода только что не падаю в обморок.
При звуках этого пронзительного голоса улыбка Остина сменилась болезненной гримасой.
— Похоже, я напрасно был так категоричен…
Никогда в жизни Холли не чувствовала себя такой несчастной.
Гористая местность требовала от неопытной всадницы постоянного внимания и не позволяла расслабиться ни на минуту. Попытки найти более удобное положение в седле привели лишь к тому, что комок тряпья, переместившийся наверх, при каждом шаге лошади колотил девушку по спине. Она послушно подставляла лицо лучам солнца; теперь каждое дуновение ветерка огненными языками лизало ей щеки.
Обжорство привело к тому, что у нее стало пучить живот и ее потянуло ко сну. Однако еда не заглушила странную ноющую боль, терзая Холли всю дорогу.
Половину путешествия девушка провела в напряженном беспокойстве, ожидая, что из за ближайшего холма вот вот выскочит толпа кровожадных валлийцев, а другую половину — в еще более мрачных размышлениях: ведь Гавенмору ждать подкрепления неоткуда. Отец, не моргнув глазом, отдал ее нищему ничтожеству.
Никто не осмеливался заговорить с ней после того, как отец Натаниэль, ударив ослика по бокам, догнал ее.
— Замечательно придумано, дитя мое, — пробормотал он, размахивая длинными ногами, свешивающимися почти до земли. — Ничто так не отталкивает мужчину, как сварливая жена.
Холли смерила его надменным взглядом.
— Не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите.
Как она ни старалась, ей не удавалось оторвать взгляд от широкой спины своего супруга. По отношению к жене он был само терпение, но Холли опасалась, что долго так продолжаться не будет. Особенно если он раскроет обман. Под сводом черных узловатых ветвей жуткое пророчество Элспет насчет того, что их всех убьют и оставят гнить на покрытой лишайниками земле, казалось не таким нелепым, как среди бескрайних лугов Англии.
Испуганный взгляд Холли метался от дерева к дереву, стремясь отвлечь ее от этих мрачных мыслей. Пейзажи Уэльса были для девушки такими же чужими, как и круговерть событий, в которую она окунулась с таким безрассудством. Древние дубы, такие непохожие на стройные березы и вязы Тьюксбери, простирали над головами раскидистые кроны. Их густые ветви не пропускали солнечный свет, и внизу в сырых зарослях папоротника царил полумрак. Ковер мха заглушал стук лошадиных копыт.
Мрачное очарование леса быстро распалило воображение Холли. В гортанном крике неведомой птицы ей слышался язвительный хохот фей, насмехающихся над ее судьбой. Мелодичное журчание струящегося среди камней ручейка становилось зовом свирели козлоногого Пана, завлекающего девушек к погибели. Искривленные ветви терновника и ольхи казались Холли застывшими в муках гримасами, исказившими лица глупцов, дерзнувших вторгнуться в этот заколдованный лес.
Дорога круто пошла вниз, и Холли вдруг с ужасом заметила, как сильно отстала от остальных, уже переправляющихся через бурлящую водоворотами протоку, преградившую путь. Жалея о том, что она не перекинула ногу через спину кобылы, пока они еще были на ровном месте, Холли заторопилась вниз, вцепившись руками в поводья и лошадиную гриву, чтобы удержаться в неудобном седле.
Кобыла зашлепала по пенящейся воде, доходящей ей до бабок, и вдруг какое то прикосновение к непокрытому затылку Холли заставило ее вздрогнуть. Девушку обуял ужас. По коже пробежали мурашки. Ей показалось, что она попала в паутину и мерзкое насекомое ползает у нее в волосах. Выронив поводья, она завертелась в седле, отчаянно крича и колотя себя руками по голове и плечам.
Испуганная лошадь попятилась назад, сев крупом в ледяную воду. Холли не смогла бы сказать, что привело ее в чувство: резкий удар при падении или устремившаяся под юбки холодная вода; только что она испуганно визжала; в следующее мгновение тупо взирала на безобидный прутик, который приняла за какого то ядовитого паука, а скрученный листок за его паутину.
Повисла настороженная тишина. Обернувшись, Холли обнаружила, что все застыли, глядя на нее так, словно она упала не с лошади, а свалилась с неба.
Возможно, она снесла бы ухмылку, которую попытался скрыть за поднятой перчаткой Кэри. Возможно, она вытерпела бы ехидную улыбку отца Натаниэля и даже то, что Элспет, верная любящая Элспет сжала губы так, что лицо ее от недостатка воздуха покрылось красными пятнами. Невыносимыми оказались глаза ее мужа, лишенные всякого выражения, кроме жалости, и Холли почувствовала свое положение еще более глупым.
Она продолжала сидеть на илистом дне ручья, захлестнутая волной страшной тоски по дому. Ей захотелось лишь одного: перенестись в теплый уют своей кровати в Тьюксбери. Вернуть длинные шелковистые волосы, густые ресницы, нежную кожу. Вернуться к папе. И, самое мучительное, к маме. Эта тоска, сдерживаемая столько лет и почти позабытая, стиснула Холли горло и заставила навернуться на глаза слезы.
Громко всхлипнув, ожидая, когда первая слезинка скатится по щеке, Холли вдруг подумала, что ей больше нет нужды плакать. Нет воздыхателей, готовых осушить ее слезы; нет наставника, который отчитает ее за покрасневший нос, нет отца, который побранит за то, что она дала волю своему горю при посторонних.
Осознав это, Холли Фелиция Бернадетта де Шастл, леди Гавенмор, самая прекрасная женщина во всей Англии, закинула голову и отчаянно зарыдала.


Вернуться к началу
  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 24 ]  На страницу 1, 2  След.

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения

Найти:
Перейти:  
cron
Powered by Forumenko © 2006–2014
Русская поддержка phpBB